Киносценарий скачать

МИССИОНЕРЫ

Автор: Леонид Ризин

— Они могут опоздать…— горько стонет девушка.
Мать и дочь стоят обнявшись, и обе плачут; слышно, как по улице, ревя моторами, проходит колонна немецких грузовиков и как, приглушенные стенами, торжественно и ликующе звенят соборные колокола…

По полевой дорожке панически быстро идет женщина с двумя детьми. Одного — грудного, наспех спеленутого — она несет на руке; другого — мальчика лет восьми — ведет рядом с собой. Он едва поспевает за ней и то и дело вынужден переходить на бег. На мизинце у женщины — ключ от квартиры.
Справа от них тянется высокая железно¬дорожная насыпь, слева стоит неубранный хлеб, а сзади в белесой дымке — едва угады¬вается оставленный ими город. Оттуда, еле слышный, доносится благовест…
Вдруг невдалеке от дороги они замечают труп красноармейца; он лежит, уткнувшись лицом в землю, и рядом с ним валяется пробитая пулей каска.
Женщина вздрагивает и старается не смотреть на красноармейца; она только силь¬нее стискивает руку мальчишки и крепче прижимает к себе ребенка. Но буквально через несколько шагов им попадается еще один труп: он лежит у самой дороги…
Затаив дыхание и с опаской поглядывая на убитого, женщина осторожно обходит его.
И снова у дороги — труп. И еще один. И еще. И тогда, набравшись мужества, женщина смотрит по сторонам и едва не ли¬шается сознания: все поле вокруг нее и часть насыпи усеяны убитыми красноармей¬цами… Их очень много; они лежат и навзничь, и ничком, и скорчившись, и широко обняв руками землю, и порознь, и вместе. И по тому, как они лежат, в каких позах на¬стигла их смерть, можно судить, что она застала их врасплох, и что здесь не бой, а побоище…
Тут же валяется и перевернутая пуш¬ка с зарядным ящиком, и запутавшиеся в постромках, убитые кони…
Стиснув зубы и опустив голову, жен¬щина устремляется дальше; она идет быстро, очень быстро, боясь поднять глаза, и почти натыкается на стоящие на дороге носил¬ки. На носилках лежит молодой боец…
Видимо, его ранило одним из первых, и его еще успели перебинтовать и поло¬жить на эти самые носилки, но потом погибли и санитары, и все остальные; и теперь он лежал совсем один на этих носилках и, может быть, уже не первый день. 54
Увидев женщину с детьми, он чуть при¬поднимает голову и, глядя на нее страш¬ными пустыми глазами умирающего, без¬звучно открывает и закрывает рот: навер¬ное, он хочет что-то сказать, но и сам чув¬ствует, что говорить он уже не в силах. Он несколько секунд смотрит на женщину, и женщина несколько секунд смотрит на него; потом он снова опускает голову на носил¬ки и закрывает глаза, а она поворачивает¬ся и быстро идет обратно, прижимая к груди ребенка… Мальчишка семенит рядом. Он где-то подобрал хороший ременной кнут и теперь тащит его с собой.
С криком:
— Брось ты эту гадость! — она вырывает из его рук кнут и швыряет в сторону.
Подгоняемая кошмаром только что уви¬денного, она почти бегом бежит обратно.
Благовест, доносившийся из города, смол¬кает, но в воздухе еще долго тают по¬следние перезвоны колоколов…

Под гулкие своды церкви, заложив руки за спину, входит какой-то крупный военный чин в голубовато-сером плаще с плетены¬ми погонами и темным воротником; за ним, преисполненные решимости, кучно дер¬жатся несколько военных и один в полу-военном-полуштатском костюме: он держит под мышкой толстую книгу из сброшюрован-ных машинописных листов.
Крупный чин останавливается под цент¬ральным куполом и обводит взглядом темные стены: со стен на него глядят Спас, Богоматерь, Георгий Победоносец…
Немецкий офицер несколько секунд с важ¬ным видом осматривает фрески и, полуобер¬нувшись к штатскому, холодно спрашивает:
— Это для нас какую-нибудь ценность представляет?
И пока штатский листает свой толстый каталог, офицер внимательно смотрит на фреску.
С нее на него взирает Спас — его муд¬рые всепонимающие глаза, полные высокого достоинства и чувства милосердия…
Некоторое время лик Спаса заполняет собой весь экран; потом бледнеет, растворя¬ется и исчезает…

И появляется иной лик — челочка, усики, колючие глаза: Йорг наклеивает на стену дома плакат с портретом Гитлера и тек¬стом на русском языке — «Гитлер несет на¬родам России освобождение!».
Наклеив и старательно разгладив наклеен¬ный плакат ладонью, он отходит на несколь¬ко шагов и прищурившись смотрит: хорошо ли наклеил? После чего закидывает за плечо сумку с толстым рулоном плакатов, поправ¬ляет каску, берет в руки ведро с клеем и кистью и неторопливо идет дальше, при-сматриваясь — куда бы наклеить еще?
Мимо него, чадя выхлопными газами, с громким лязгом проезжают несколько танков; в переднем из люка торчит до пояса фигура офицера.
Статный, широкоплечий, с надменным ли¬цом «чистокровного арийца», он, по мере прохождения колонны танков по улице, цепким взглядом фронтовика отмечает все, что попадает в поле его зрения: Йорга с плакатами, мотоциклиста с овчаркой в коляске, штабную машину, походную кухню в переулке, вокруг которой толпится груп¬па вооруженных немецких солдат,— словом, все то, что для него в захваченном гер¬манскими войсками городе является вполне закономерным,— как вдруг его внимание привлекает неожиданная для оккупирован-ных городов сцена: во дворе за высоким забором шумно, как в мирное время, ссо¬рятся двое русских — старик и старуха… Старуха изо всех сил тащит старика домой, тот, бранясь, вырывается и норовит выйти на улицу, и немецкий офицер, проезжая ми¬мо, не находит ничего лучшего, как погро¬зить им пальцем…
Двор, обнесенный высоким забором.
Старики оцепенело смотрят вслед немец¬кому танкисту, пока его спина не скрывает¬ся за ближайшими домами; лишь после этого старик злорадно поворачивается к ста¬рухе.
— Ну что? Довольна? — спрашивает он свистящим, прокуренным голосом.— Это он — тебе.
— Да… конечно… мне… бреши…
— Знаешь, как у них — в Германии: жена перед мужем должна по одной поло¬вице ходить!
— Прямо уж! По одной!
— А как ты думала?! За слово, про¬тив мужа сказанное, берут за это место и на крючок, как говядину, вешают…
— Смотри какой! Развешались! Куда там!
— Это мы вас, русских баб, распусти¬ли! Сладу нет! У них там бабы свое ме¬сто знают!
— У них, у них! Ты что, там был?
— Быть-то не был, ты знаешь, но сей¬час она сама сюда пришла, Германия, и я хочу пойти и посмотреть — какая она?.. И не цепляйся ты за меня, как репей, не держи!
На улице, у самого забора — до блеска высиженная лавочка; симметрично положив на коленях руки, степенно восседает на ней старик. Рядом с ним, побоявшись оставить его одного, сидит старуха. А мимо, чадя моторами и оглашая узенькую улицу гортанной речью, непрерывным потоком идут немецкие войска — сытые, веселые, уверен¬ные в себе. И главное, что не идут, а едут: на машинах, мотоциклах, бронетранспорте¬рах…
И именно это обстоятельство больше всего поражает старика.
— Ну ты посмотри! — говорит он с иск¬ренним изумлением.— Наши — так всё пеши отступали… А эти — все, до единого, на колесе! Такая тьма — и все котятся… Надо ж, столько понаделать машин всяких. Нет, трудолюбимый все ж немцы на¬род…
И, проводив взглядом несколько тяжелых трехосных грузовиков, битком набитых сол¬датами, убежденно повторяет:
— Трудолюбимы й…
И придирчиво всматриваясь в каждую немецкую машину, в лица развязных не¬мецких солдат, он делает вид, что ему, глубокому старику, бояться нечего: в любом водовороте событий он волей-неволей дол¬жен оставаться лишь сторонним наблюда¬телем — бесстрастным свидетелем происхо¬дящего (хотя — то дрогнувший голос, то дрогнувшая рука показывают, что это не более как попытка обмануть самого себя); старуха же рядом с ним — сидит ни жива ни мертва: серая, подавленная, вобрав¬шая голову в плечи.
Между тем около них останавливается шедший по тротуару высокий парень в фор¬ме немецкого солдата с катушкой теле¬фонного провода за спиной; он останав¬ливается и тоже смотрит на проходящие войска.
Старики замечают его, переглядываются и едва заметным выражением лица дают понять друг другу, что самое лучшее — не обращать на него никакого внимания; после чего немного успокаиваются и снова принимаются провожать взглядом каждую машину…
— А чего проволока болтается? — вдруг спрашивает старуха, тыча пальцем в про¬ходящий мимо бронетранспортер.
— Надо и болтается…— с важным ви¬дом говорит старик.
И вдруг солдат в немецкой форме подает голос:
— То — антенна,— говорит он на чистом русском языке.— У них почти что на каждой машине радиостанция. И не такая, как у нас! У нас зайдешь за сарай — и уже не слыш¬но…
Старики обмирают и несколько секунд в недоумении смотрят на парня в немец¬кой форме; наконец старик обретает дар речи:
— А ты что — русский?
— Угу…
Но старик все еще не верит.
— Русский, значит?..
— Русский.
— А чего… в ихней форме?
— Сдался.
— Сдался…— как эхо, повторяет старик.
— Угу.
Наступает томительная пауза: старик не знает, о чем можно еще говорить, стару¬ха — тем более; выручает сам парень.
— Вон их какая сила прет! — говорит он сердито.— Разве их чем остановишь?.. С нашей трехлинейкой. Образца — тысяча восемьсот затертого года! С ней пока по¬вернешься — шесть раз штыком зацепишь¬ся…
Старуха сочувственно качает головой; старик хмурится.
— А самолеты? — говорит парень.— «Рус фанер»… «Мессеры» щелкают их, как семеч¬ки. Сколько я уже у немцев?.. Почти два месяца. А ни разу русских самолетов не видал… Наверно, их перебили.— Он на се¬кунду задумывается, словно прикидывает: могли ли немцы перебить все наши само¬леты, и продолжает: — Обратно же — пуш¬ки… Не берут они немецкую броню. Бьют наши, бьют — и всё впустую!
— Ну ты подумай! — огорчается старик.— Железо у них крепче, что ли?
— Железо, может, и не крепче… Про¬сто — всё на совесть сделано. Культурно. Всякая мелочь учтена. Всё к месту.— Он лезет в карман и достает оттуда машин¬ку для скручивания сигарет.— Вот. Смеш¬но… Чепуха… А сделано — в руках держать приятно!
И дает посмотреть старику.
— А чего это? — недоумевает тот, вертя машинку.
Парень забирает у него из рук машинку, вставляет в нее папиросную бумажку, сып¬лет щепотку табаку и на глазах у обом¬левшего старика вертит какие-то колесики и достает готовую сигарету.
— Ну ты подумай! — охает старик.
А парень прячет машинку и закуривает. Старик смотрит, как он курит, и гло¬тает слюну.
— А ну, дай потяну…— просит он. Парень дает.
— Хорошая машинка,— говорит старик, сделав пару глубоких затяжек и возвращая сигарету,— а табак — трава… Мне ж надо, чтоб меня душило, а меня не душит.
Но парень пропускает его замечание мимо ушей: он демонстративно задирает ногу и показывает отшатнувшемуся старику каблук сапога.
— Подковки — и то как сделаны: сносу нет!
— Смотри-ка! — удивляется старик.
— Или вон — немец: плакат клеит… И как клеит! Не перестаю удивляться их акку¬ратности! У нас бы — раз мазнул, два маз¬нул, и к вечеру бы оторвалось…

Наклеив очередной плакат и посмотрев на него со стороны, Йорг снова закидывает сумку за спину, поправляет ремень кара¬бина, берет ведро с клеем и не спеша идет по тротуару, приближаясь к сидящим на лавочке старикам; еще издали, кивнув на них, с усмешкой говорит русскому парню в немецкой форме:
— Ишь, голубки. Расселись. Как в Тир-га рте не.
Тот ничего не понимает, но с готов¬ностью улыбается.
А Йорг ставит ведро, снимает с плеча сумку с плакатами и довольно равнодуш¬ным тоном говорит старикам:
— Уходите отсюда — я здесь наклею пла¬кат.
Но те напряженно смотрят на него и не двигаются с места,
— Ну! — говорит Йорг.— Что уставились? Как совы. Не понимаете, о чем я говорю? Охотно верю. Сейчас я научу вас понимать.
И без какой бы то ни было озлоб¬ленности, просто — как если бы он выполнял обычную работу, он обмакивает кисть в вед¬ро и спокойно брызжет на стариков кле¬ем — крест-накрест, точно перечеркивая их.
— Убирайтесь отсюда! Убирайтесь! Обрызганные клеем, старики буквально
цепенеют. Они в недоумении смотрят на Йорга, не понимая, зачем он это сде¬лал. Их волосы, лица, руки, одежда — всё в каплях клея.
— Убирайтесь — слышите? — И Йорг снова окунает кисть в ведро.— Убирай¬тесь! — И снова кропит их клеем.— Уби¬райтесь, я вам говорю…
Испачканные и перепуганные, старики наконец вскакивают и, подгоняемые все но¬выми и новыми брызгами клея, панически бегут домой. Калитка за ними захлопыва¬ется.
Русский парень в немецкой форме ве¬село ржет; смеется и Йорг.
— Тупой народ,— говорит он парню в пол¬ной уверенности, что тот — немец.— Только так их и воспитывать…
И, поставив на лавочку ведро, он ста¬рательно наклеивает на заборе — как раз над лавочкой — плакат: «Гитлер несет народам России освобождение».
— Уверен,— говорит он с гордым ви¬дом,— теперь они сто русских слов забу¬дут, но наше слово «убирайтесь» будут помнить до самой смерти…
И, засмеявшись, переводит взгляд на пар¬ня. Но у того совершенно бессмысленное выражение лица и глупая застывшая улыбка.
И только тут Йорг замечает нарукав¬ную повязку — отличительный знак русских перебежчиков.
— Рус? —побагровев, спрашивает он. Тот согласно кивает.
— Йа, йа…
— «Йа, йа»! — передразнивает его Йорг.— Что ж ты молчал? Я, как дурак, говорю с ним, а он, оказывается, не понимает ни слова! Убирайся отсюда!
И, обмакнув кисть в ведро, он брызжет на парня клеем.
— Убирайся!
Русский парень, обрызганный каплями клея, исполнительно щелкает каблуками и прикладывает руку к виску.
— Есть!
Но тут же спохватывается — вспоминает, что служит уже другому хозяину, и быстро вытягивает руку по-гитлеровски.
— Есть!
Чем еще больше раздражает Йорга.
— Убирайся! — кричит он на него и еще раз брызжет клеем — уже в спину убегаю¬щему парню.— Убирайся!
Мускулистая рука дергает за шнур — и гремит тяжелый выстрел: немецкая круп¬нокалиберная мортира ведет огонь по дале¬кой невидимой цели…
Окруженная жилыми домами и ничем не замаскированная, она стоит нахально, как на стрельбище, на удобной открытой пози¬ции и ведет неторопливый размеренный огонь, соблюдая паузы между выстрелами с чисто немецким педантизмом.
А чуть поодаль вырисовывается фигура молодого и статного офицера с лицом изне¬женным и капризным и большими голубы¬ми глазами; на нем очень ладно выглядит военная форма и фуражка с высокой тульей; на груди у него болтается десяти¬кратный «цейс». Громким властным голосом он подает команды.
— Огонь! — командует он.
И снова гремит выстрел, вздрагивает земля и падает на землю дымящаяся гиль¬за… И снова сноровистые руки прислуги с завидной быстротой заряжают мортиру. И снова звучит команда:
— Огонь!
А в стороне две русские девушки (поч¬ти девчонки — лет по шестнадцати) шепчут¬ся, спрятавшись за сараем:
— Ты посмотри, какой красивый немец…
— Ой, гад, какой красивый!
И снова гремит выстрел… И снова у мор¬тиры суетится орудийная прислуга…
А чтобы она не скучала, один из немцев приносит прямо к орудию радиоприемник «Телефункен». Он настраивает его на не¬мецкую волну, и теперь орудийная прислуга может, стреляя, наслаждаться военными мар¬шами…
«Трам-пам-пам! Парам-пам-пам!..» — по¬ют трубы, бьют литавры, чеканит ритм ба¬рабан…
— Огонь! — командует офицер. Гремит выстрел.
И мы, оставив на минуту орудийную позицию, перенесемся туда, куда с тягучим клекотом ушел этот очередной снаряд.

Окопы, траншеи, перепаханная снарядами земля…
Грохочет разрыв, и взрывная волна швы¬ряет наземь перебегавшего по ходу сообще¬ния красноармейца. Он падает ничком и несколько секунд лежит неподвижно. Потом растерянно поднимает голову, проводит ру¬кой сзади по штанам и, посмотрев на ла-донь, испачканную кровью, восторженно кри¬чит:
— Ранило!
— Чего радуешься, идиот? — скрипит пес¬ком на зубах лежащий рядом.
— Я думал… это я… со страху…— ви¬новато улыбается раненый в то время, как его, подхватив под мышки и под ноги, тащут по траншее.— А это — просто ра¬нило…

И снова мы переносимся на позиции мортиры.
«Трам-там-там-там-там-тара-тарам!» — гремит военный марш. И снова у офицера поднята рука. И снова он дает команду:
— Огонь!
И снова гремит выстрел.

И снова — вслед за снарядом и даже опе¬режая его — мы переносимся в красно¬армейские окопы…
По ходу сообщения, пригнувшись, пере¬бегает сержант. Грохочет разрыв, но сержант не обращает на него никакого внимания. Вбежав в блиндаж, он переходит на шаг и, миновав первое помещение, где на нарах сидит солдат и негромко играет на гармони, слегка приоткрывает дверь в следующее…
Там, склонившись над картой, сидят за столом двое: пожилой мужчина с тремя «шпалами» на петлицах и курносый лейте¬нант с серьезным лицом. Услышав звук при¬отворяемой двери, командир поднимает голо¬ву и жестом просит сержанта подождать…
И снова мы — у орудия.
«Трам-там-там-тарара-там-там!» — гремит военный оркестр… И снова взлетает рука офицера. И снова тяжело ухает мортира. И снова легкая пыль поднимается над дрогнувшей землей…

И снова мы — в блиндаже. И снова слышен глухой разрыв, и снова вздрагивают бревенчатые стены…
— По нашим неточным данным,— говорит командир, водя пальцем по карте,— здесь сосредоточивается моторизованная пехот¬ная дивизия из резерва германского главно¬го командования. И потому именно здесь нужно взять «языка». Задача сложная, но это — надо.
— Ясно,— говорит лейтенант.
— Возьмешь двух-трех добровольцев,— продолжает командир.— Больше не надо. Будут только мешать.
— Ясно.

И снова мы — у орудия.
И снова нас оглушают военные марши. И снова офицер поднимает руку. И снова бьет мортира.

И снова разрыв снаряда слышен совсем невдалеке от блиндажа.
— Ну, давай,— говорит командир и долго держит ладонь лейтенанта в своей.— Задание, сам понимаешь, ответственное.
Он внимательно смотрит в глаза стоя¬щему перед ним лейтенанту.
— Боишься умереть? — вдруг спрашивает он.
Ответ лейтенанта прямодушен и прост.
— Нет. Боюсь… струсить.
Они молча смотрят друг на друга, и в наступившей тишине слышно, как в сосед¬нем помещении солдат играет на гармони «Челиту»: «И кто в нашем крае Челиту не знает — Челита смеется звонко…»

И снова мы — на орудийной позиции.
— Огонь! — командует офицер.
Мускулистая рука дергает за шнур, раз¬дается выстрел и массивно откатывается черный ствол орудия…
И снова гулко вздрагивает земля и па¬дает сверкающая гильза. Мортира ведет огонь по далекой невидимой цели. А рядом на табурете стоит приемник «Телефункен» и буквально надрывается военными маршами.

Вечер.
В большой просторной комнате — полу¬мрак; керосиновая лампа на столе слабо 58 освещает самую заурядную обстановку: шифоньер, комод, книжный шкаф, продав¬ленный диван, сундук, ножную швейную машинку, две кровати, полочки на стенах, несколько табуреток и стульев…
В комнате — восемь человек: Генрих, Ру¬дольф, Макс и Ганс, а также хозяйка квартиры с детьми: девушкой лет пятнад¬цати, мальчиком лет десяти и четырех-пятилетней девочкой.
Ганс сидит за столом и при свете керосиновой лампы раскладывает пасьянс. Макс, расположившись на одной из кро¬ватей, чистит карабин. Генрих роется в книж¬ном шкафу. Рудольф же сидит на табурете и, поставив на колени котелок, что-то нето¬ропливо ест.
В комнате тихо. Только Макс вполголо¬са напевает какую-то немецкую народную песню…
Что же касается хозяйки и ее детей, то они в напряженных позах сидят на диване; девушка и женщина по краям, девочка и мальчик — посередине; они все не¬подвижны и потому кажутся неживыми.
Рудольф, оторвавшись от котелка, несколь¬ко раз внимательно взглядывает на них…
Тускло освещенные керосиновой лампой, они сидят, как привидения,— в одних и тех же позах,— не решаясь что-либо гово¬рить или делать в присутствии немцев, и их лица при этом выражают ту крайнюю сте¬пень душевной угнетенности, когда вслед за отчаянием наступает безразличие. Особенно поражает Рудольфа лицо маленькой девоч¬ки — тихое, безобидное, не по-детски серьез-ное.
— Генрих,— вдруг говорит он.— Я дам им доесть… У меня здесь осталось. Все равно я выброшу.
И смотрит на товарища. Но тот дымит трубкой и делает вид, что не слышит.
— Генрих…— снова начинает Рудольф.
— Что — «Генрих»? — резко поворачива¬ется тот.— Почему ты меня об этом спраши¬ваешь? Я твой наставник? или духовник? Делай что хочешь! — И он снова принима¬ется листать книги.— Только лично я не люб¬лю лицемеров! — добавляет он, помолчав. — Выходит, одной рукой мы будем с ними воевать, а другой — помогать? Это — отвра-тительно!
Рудольф удивлен.
— А при чем здесь они? Что они — солдаты, что ли? Мы же не с ними вою¬ем.
Генрих оставляет книги и снова стро¬го смотрит на него.
— Тебе их жалко?
— Жалко.
— А ты знаешь, что такое жалость?
— Ну… как тебе сказать… А что ты имеешь в виду?
— А то! Я, например, считаю, что безжалостно поддерживать жизнь в смер¬тельно раненном; это значит только продле¬вать его страдания… Так же преступно поддерживать нацию, обреченную на вымира¬ние. Помогая ей, мы поступаем безжа¬лостно по отношению к будущим немец¬ким поколениям! Через тысячу лет их не будет интересовать — дал ты этой женщине доесть свой ужин или не дал; через тысячу лет наши грядущие поколения будет интере¬совать одно: дал ли ты им — нашим бу-дущим поколениям — возможность быть хо¬зяевами на этой земле… или не дал. А по¬тому учись уже сегодня смотреть на все их глазами: если для них нужно, чтобы сегод¬ня мы пошли на смерть,— мы пойдем на смерть…
И, считая вопрос исчерпанным, он сно¬ва поворачивается к шкафу и принимает¬ся опять листать книги.
Наступает пауза. Рудольф, с котелком в одной руке и куском хлеба в другой, застывает в нерешительности, поглядывая то на спину Генриха, то на хозяйку и ее детей; Макс продолжает как ни в чем не бывало чистить свой карабин и напевать под нос песню; а Ганс — раскладывать пасьянс…
Он раскладывает его, раскладывает, но с пасьянсом у него, как видно, ничего не получается: он вдруг с досадой смеши¬вает на столе все карты и бросает взгляд на Рудольфа.
— Рудольф… Иди, сыграем в карты.
— Не хочу,— говорит Рудольф.
— Не хочешь — как хочешь…
И Ганс громко щелкает пальцами, что¬бы привлечь внимание хозяйки и ее де¬тей,— те по-прежнему неподвижно сидят на диване,— и, показывая на них на всех поочередно (кроме маленькой девочки), широким жестом приглашает к столу.
— Ком хэр,— говорит он.— Под-кид-ный ду-рак!..
Те безропотно поднимаются и садятся за стол; на диване остается только маленькая девочка. Она украдкой смотрит по сторо¬нам и встречается взглядом с Рудоль¬фом: тот сидит с угрюмым каменным лицом и не сводит с нее глаз.
Девочка пугается.
— Ма-а…— зовет она еле слышным голос¬ком, но мать не слышит: она сидит за столом с картами в руках.
— Ви альт зинд зи? — спрашивает у нее в это время Ганс, показывая на старшую дочь.— Вифиль… год?
— Четырнадцать…— поспешно говорит женщина.
— Фирцен?! — Ганс изумленно поднимает брови и вновь осматривает девушку; после чего протягивает волосатую, в перстнях руку и прямо через платье бесцеремонно ощупывает ее грудь — с той простотой, с какой обычно пробуют пальцами булочку: свежая или нет? — и смеется: — Э-э-э… матка… Дас ист айне фаусдыке люге! (Это — наглая ложь!) — И еще раз осмот¬рев нескромным взглядом потупившуюся де¬вушку (у той даже слезы выступили от смущения), он возвращается к прерванной игре и бросает на стол карту.— Битте…
Женщина машинально бьет брошенную ей карту, бьет вторую, но руки у нее дви¬жутся, как во сне: охваченная страхом за старшую дочь, она ничего уже не видит и не слышит, однако Ганс настороже.
— Э-э!..— говорит он возмущенно и воз¬вращает карту, брошенную невпопад.— Дас ист фальш!
Женщина быстро забирает карту, и вме¬сте с ней — остальные. Ганс громогласно хохочет, и игра продолжается, если только это можно назвать игрою…
В комнате опять воцаряется тишина, нарушаемая только шелестом страниц и мо¬нотонным мычанием Макса.
И только двое не заняты ничем: девоч¬ка и Рудольф. Он сидит, как и сидел,— с котелком и хлебом в руках,— и странно, не мигая, смотрит на нее. И кажется, что он даже не видит ее, а видит что-то совсем иное, чего никак не может понять… Она же, съежившись под его пристальным взглядом, сидит не шелохнувшись, как пой¬манный зверек, и только изредка поднима¬ет на него осторожные глаза.
И Рудольф не выдерживает: покосясь на спину увлекшегося какой-то книгой Ген¬риха, он встает и, неслышно ступая, подходит к девочке — она тут же боязли¬во поднимает руки, словно защищаясь,— и протягивает ей хлеб, ложку и коте¬лок… И воровато озирается на Генриха.
Но тот увлекся книгой Брэма — «Жизнь животных»…
Рассматривая очередную иллюстрацию (лев раздирает антилопу), он, не оборачи¬ваясь, веско говорит:
— Нет ничего в мире разумней и пра¬вильней богом созданной природы. И нет ничего разумней и правильней самого глав¬ного и самого великого ее закона — сла¬бый должен погибнуть, сильный должен жить… И никому никогда не удавалось идти против этого закона. Это всегда кончалось плохо.
А в это время за его спиной девочка неуверенно берет из рук Рудольфа хлеб и ложку, и на ее лице нет радости, на которую, как видно, тот рассчитывал; она только внимательно смотрит на него, будто пытаясь поверить в его добрые наме-рения.