Киносценарий скачать

МИССИОНЕРЫ

Автор: Леонид Ризин

Во дворе кондитерской фабрики имени Володарского содержатся пленные красноармейцы: весь двор заполнен сидящими и лежащими фигурами — серыми, как земля…
Вдоль решетчатого забора, дымя сигаретой, прохаживается немецкий охранник, и пленные провожают взглядом каждую его затяжку. Докурив почти до ногтей, он щелчком швыряет окурок между прутьев забора и, остановившись, наблюдает, как вокруг
окурка начинается СЗМЯЯ НаСТОЯВДЯ СШКв.
К нему подходит Рудольф.
— Хайль…
— Хайль…
Они молча смотрят, как окурок, став до-бычей сразу нескольких рук, на глазах превращается в труху, так никому и не до-ставшись.
Рудольф поражен.
— Я о русских солдатах был лучшего мне¬ния…
Охранник пренебрежительно машет рукой. АРМИЯМИ Р плен сдаются!
— Интересно бы… с кем-нибудь из них по¬говорить.
— А ты знаешь русский?
— Немного… Я был студент-славист. Изу¬чал Россию.
— А ну, скажи что-нибудь. Рудольф смеется.
— Странны прозба: што-ныбут сказат,— говорит он на ломаном русском.
Охранник в восторге.
— Мой бог! Как они понимают друг друга? Я знаю только пять слов: «матка», «курка», «яйко», «млеко», «сапрали»…
И он хохочет.
За забором, прислонясь к Доске почета, на которой еще сохранились фотографии пере¬довых работников фабрики, стоит молодой красноармеец. К нему приближается Ру¬дольф.
— Страствуй! — говорит он почти по-рус¬ски.
Красноармеец вздрагивает. Что-то похо-жее на надежду вспыхивает в его глазах, но тут же гаснет: он видит, что охранник с любо¬пытством смотрит на них.
— Ты даже не хотеть сказать «страст-вуй»? — удивляется Рудольф, не дождав-шись ответа. — Это не есть рыцарски…
Красноармеец молчит.
— Ты есть зольдат, и я есть зольдат… — говорит Рудольф. — Просто я есть сильней выходит оказаться. Сильный противник надо уважать.
Красноармеец угрюмо смотрит на него.
— За что? — говорит он. — За то, что вы на нас напали?
Рудольф загадочно усмехается.
— Мы вас не нападать. Мы только опе-редить ваш нападений. У вас был всё гото-вый, штоб наносил нам удар ф спина!..
— Это неправда…
— Это есть неправда! Вы воспользоваться, что наши руки заняты Англия, хотеть нас нападать!
— Мы ни на кого не собирались нападать…
— Вы получать неправильный информа-ции… Разве на Финлянд вы не нападать?
— Нет.
— Значит, маленький Финлянд нападать
вас? — укоризненно улыбается Рудольф.
— ОНИ обстреливали Ленинград…
— Это есть правда.

— Они обстреливали Ленинград, — упря-мо повторяет красноармеец.
— А вы знает, что такой есть «Линия Ман-нергейм»?
— «ЛИНИЯ Мйннергейма»? Знаю…
— И они строиль «Линия Маннергейм», залезаль земля, штоб вас нападать?— с из-девкой спрашивает Рудольф.— Это есть глю-пость!
К Рудольфу посмсшкш приближается
охранник.
— Не нужно здесь разговаривать,— гово-рит он.— Возьми его куда-нибудь. Пока они здесь не считаны, я уже двоих отпустил: женщины плакали, что это — их мужья…
Он открывает большие железные ворота.
— Назад! — резко говорит он зашеве-лившимся красноармейцам и манит пальцем пленного, с которым разговаривал Рудольф.
— Иди сюда! Быстро!

Рудольф и красноармеец идут по улицам оккупированного городка, и встречные немцы не обращают на них никакого внимания — особенно на красноармейца…
На улицах много немецкой техники: тягачи с пушками, крытые грузовики, танки, броне¬транспортеры, мотоциклы; много зеленых по¬возок с высокими бортами, в которые впря¬жены слоноподобные мохноногие кони с под¬резанными хвостами — першероны… Около одного из домов лежит никем не охраняемая груда немецкого оружия — пулеметы, ав¬томаты, коробки с патронами,— сами же сол¬даты сидят в сторонке вокруг детской ван¬ночки и, раскрыв складные вилки-ложки, что-то едят из нее… Тут же, неподалеку, привязав к дереву бычка, солдат убивает его ударом колуна по лбу…
— Мы, немцы, всегда есть добрый и мир-ный народ, — говорит Рудольф. — Мы всегда любим свой дом, свой жена, дети, до-машний животный… Любим везде порядок.
Любим цветы. Любим думать мечта… сидеть кружка пива… петь старинный песня… Гитлер не хочет война, но Англия всё время натрав¬ливать Польша и Франкрайх на нас про¬тив. Она любит толкать один народ на другой, а сама стоять сторона. Но мы, даже знает ее подлый натура, всё равно про-тянули им рука дружбы… Они не захотели, они плевали наш миролюбии. Мы, немцы, хотели мир, но будем сурово наказывать, кто наш покой нарушивать!..
Они идут по улицам обезлюдевшего, словно вымершего городка, и нигде не видят его жителей; только раз в заклеенном крест-накрест бумажными полосками окне мелькает чье-то вытянутое лицо — и тут же исчезает… Зато, куда ни глянь, всюду хозяйничают немецкие солдаты: пилят де-ревья, копают ямы, моются под водопро-водными колонками, снимают с телеграф¬ных столбов провода.
Солдат, бросающий на землю провод, ве-село кричит проходящему Рудольфу:
— Пусть Сталин за Уралом тянет желез-ные провода — мы поставим медные!..

Армейский тесак долго режет буханку хлеба — тонкими ломтиками, а по лезвию тесака вытравлен лозунг «Аллее фюр Дойч-ланд!» — «Всё для Германии!».
Хлеб режет Рудольф. Тут же около стола сидит и пленный красноармеец и провожает взглядом каждый отрезанный ломтик. На-резав хлеб, Рудольф начинает открывать мясные консервы, и красноармеец не выдер-живает: он отводит тоскливый взгляд от еды й начинает неторопливо осматривать комна-ту…
Это одна из брошенных хозяевами квартир: большая выбеленная печь, две кровати, деше¬вые коврики над ними, этажерка с книга¬ми, тетрадями, чернильницей-невыливайкой, обеденный стол, разномастные стулья, фикус, остановленные ходики…
— Здесь живем я и мой камрад Ген¬рих,— говорит Рудольф, перехватив его . взгляд. — Мое имя есть Рудольф… А как твое?
— Павел, — хмуро говорит красноармеец.
— Пауль? — радостно улыбается Ру-дольф. — Мой брат тоже Пауль! — Он под-вигает к красноармейцу хлеб, открытую бан-ку консервов. — Кушь, Пауль!
Скрывая дрожь в руке, красноармеец осто-рожно берет кусочек хлеба и мясо. Берет и Рудольф. Некоторое время они молча и со-средоточенно едят, изредка взглядывая друг на друга: красноармеец — недоверчиво, Ру-дольф — с интересом.
— Ты смотришь на меня, как на враг… — говорит Рудольф.
— А кто же ты? — настораживается крас-ноармеец.
Рудольф перестает есть и, подперев щеку кулаком, задумывается. Потом начинает го-ворить — тихо, доверительно, с трудом под-бирая нужные ему слова, но постепенно входит в раж, вскакивает со стула и на-чинает ходить по комнате; речь его стано-вится напористой и категоричной, интона-ция — выспренной, жесты под стать про-фессиональному пропагандисту третьего рейха.
— Ты ошибаться — это не есть так… — говорит Рудольф. — Мы пришли твой стра¬на не уничтожить ее, не разрушивать… Мы варвары — никогда! Немецкий народ есть очень высоко культурный народ. Дойчлянд есть самый передовой, самый революционный страна! Мы пришли не уничтоживать, не раз¬рушивать… Мы пришли помогать твой страна возродить! Вы сейчас совсем не понимать мо¬жет, мы спасти вас будет… Мы принесли твой страна, твой народ новую, много луч¬ший организованный жизнь… А всё лучший всегда есть рождаться в боль и кровь. Твой страна много лет есть юден-коммунистишен хаос… и это угрожать гибель не только ваш страна, ваш народ — это угрожать ги¬белью наш страна, наш народ, весь Земля! И мы взять на свой плечо большая задача: сделать весь земля — один Райх! Земля есть очень маленький — земля нельзя кусоч¬ки делить! Маленький кусочки — большой война! Страдать весь человечество! Страдать много лет! Много лет идти война за малень-кий кусочки! Весь Земля — один Райх — никакой война!.. Для этот великий цель мы приносить себя жертва, мы прокладывать новый дорога для весь человечества! Дорога счастливый жизнь! По немецкий систем… Не-мецкий систем есть самый умный, самый здоровый систем. Он есть строгий систем, но очень правильный. Завтра ты это понимать…
Он снова садится к столу, переводит дыха-ние; с улыбкой смотрит на красноармейца.
— Кушь, Пауль… кушь…
Сам приготавливает и протягивает красно¬армейцу бутерброд: хлеб с мясом.
— Битте.
Но красноармеец берет не сразу: он сидит в каком-то оцепенении и пристально смотрит на Рудольфа, точно пытаясь понять — кто это? Он видит перед собой улыбчивого пар-ня в немецкой форме, с открытым лицом и чистым, искренним взглядом голубых глаз — и это никак не вяжется с его пред-ставлениями о фашисте.
— Битте, битте! — смеется Рудольф.
Словно очнувшись, красноармеец берет бу¬терброд и, вздохнув, начинает есть; откинув¬шись на спинку стула, Рудольф с улыбкой смотрит на него.
— Сколько тебе лет, Пауль? — спраши-вает он.
— Двадцать… — говорит красноармеец.
— Двадцать? И я — двадцать… Но я есть уже опытный зольдат: я воевал Франк-райх… и Норвеген…
Он достает сигареты, закуривает.
— Франкрайх есть красивый страна! — го¬ворит он мечтательно. — Мне нравится быть зольдат,., Я много увидеть… Разный страна, разный города, разный люди. Если я не был зольдат, я сидеть дома, ничего не видеть… И еще — настоящий мужчина должен уметь воевать. Это воспитывает твердый воля, сильный дух. И мне нравится быть
зольдат, есть еще один причина: зольдатн ф Дойчлянд есть самые почетные люди. Наш
народ очень любит свой зольдатн! Наш на-род всё делает для зольдатн!
Он пробует наощупь гимнастерку на крас¬ноармейце и укоризненно качает головой.
— У немецкий зольдат, — говорит он гор-до, — теплый мундир-сукно… брюки-сукно… кожаный сапоги. Немецкий зольдат все мело¬чи обеспечить. Потому немецкий зольдат хо¬рошо воевать.
Он вскакивает со стула и с удоволь¬ствием демонстрирует — как всё удобно в экипировке немецкого солдата: быстро под-поясывается широким кожаным ремнем, на котором ладно висят патронташи, обшитая войлоком фляга и ножны с тесаком, на-девает через плечо противогаз — твердую круглую гофрированную коробку, накрывает голову стальным шлемом, засовывает за голе¬нище сапога гранату с длинной деревянной рукояткой и хватает стоящий у стены кара¬бин. При этом он входит во вкус и проделыва¬ет целый каскад приемов ближнего боя: одним скачком становится в простенок меж¬ду окнами, молниеносно перебрасывает кара¬бин из руки в руку, нагнувшись ниже подо¬конника, быстро перебегает комнату и тут же, мгновенно, прыжком, с карабином наиз-готовку поворачивается к двери…
И в самом деле — в каске, надвинутой на горящие глаза, с засученными рукавами и выставленным карабином он производит ошеломляющее впечатление.
— Ничего не мешать… Ничего не сту-чать, — говорит он, уверенно хлопая себя по патронташам, по противогазной короб¬ке. — Легко можно бегать, прыгать, упадать… Чувствовать свой тело ловкий, как леопард!
И, по-мальчишески довольный, он снова ставит к стене карабин, вынимает из-за голе¬нища гранату, засовывает ее под кровать, снимает противогаз, расстегивает ремень и вешает его на спинку стула; подумав, сни¬мает с ремня флягу.
— Русский зольдат получать… шнапс, коньяк? — спрашивает он, болтая флягой.
— Нет… — смущается красноармеец.
— А немецкий зольдат получать… — Ру-дольф отстегивает от фляги плоскую кру-жечку и присоединяет к ней стаканчик для бритья; наливает в них из фляги что-то темное — по всей вероятности, коньяк; про-тягивает красноармейцу кружечку. — Пусть твой мама и папа и мой мама и папа дожда-лись нас после война! — торжественно говорит он и, приподняв стаканчик для бритья, залпом выпивает.
Выпивает и красноармеец.
После этого тоста, а может быть, после выпитого у него как-то сразу светлеют глаза, и в них появляется какая-то надежда.
Он глубоко вздыхает и задумывается.
— Кушь, Пауль… кушь, — теребит его Ру-дольф. — Плен много кушь не будет.
— Я знаю, — говорит красноармеец. — Уже три дня нас не кормили.
Рудольф сочувственно кивает.
— Это есть война, Пауль… Очень много
русских зольдатн плен сдаваться…
— Много?! — пугается красноармеец.
— Очень много.
— Сколько?
— Пятьсот тысяча…
— Пятьсот тысяч?!
— Йа, пятьсот тысяч.
— Пятьсот тысяч… — шепотом повторяет красноармеец и долго сидит, окаменев.
— Война только начинать, много зольдатн плен, и германский командований трудно руссиш зольдатн кормить, — говорит Ру¬дольф. — А ваши коммунистишен комис-сарен только помогать руссиш зольдатн умирать голод…
Он встает и решительно направляется к окну.
— Вот! Любоваться! Ваш работа!
Он выглядывает в окно, но не сразу находит то, что искал: только присмотрев-шись, замечает далекий дымок, поднимаю-щийся над крышами.
— Там долго гореть элеватор, — говорит он с вызовом. — Много тысяч хлеб. Рус¬ский взрывать и зажигать… Это есть варвар! Плен зольдатн кушь нет, а русский уничто-жить хлеб! Где мы хлеб взять, полмил-лионен руссиш зольдатн кормить? Где?..
Подавленно, как виноватый, смотрит на не¬го красноармеец.

А в это время, перепрыгивая с руин на руину, поднимаются по взорванному и еще дымящемуся элеватору Генрих и Клаус…
Вокруг — как барханы в пустыне — горы зерна: оно вытекло из лопнувших при взрыве башен зернохранилища и, заполняя все пус¬тоты между обгоревшими балками, бетонны¬ми глыбами и железной искореженной
арматурой, растеклось на обширном про-странстве.
Поднимаясь и глядя по сторонам, Клаус замечает пожилую русскую женщину: присев на корточки, она набирает полную наволоч¬ку пшеницы и ставит ее в истрепанную ко¬шелку.
— Эй! — грозно кричит Клаус. — Ты что здесь делаешь?!
Женщина вздрагивает и замирает, но руки ее по-прежнему держат кошелку. Тогда Кла-ус останавливается и начинает снимать с пле¬ча карабин…
Заметив это движение, женщина бросает кошелку, подхватывается И, ПШЯЯ КЗК ЗЭЯЦ,
не по годам быстро бежит прочь… Она бежит с безумным, остановившимся
взглядом, судорожно придерживая спадаю-щий с плеч платок, и продолжает бежать да-же после того, как оказывается на улице. Но тут, вырвавшись из переулка, дорогу ей
перегораживает мотоцикл с коляской; за ру-лем — немецкий офицер, на заднем си¬денье — солдат с автоматом.
Задыхаясь, женщина бессильно присло-няется к стене.
— Варум бегать? — строго спрашивает офицер. Он слезает с мотоцикла и внима-тельно ощупывает женщину: нет ли оружия, листовок. — Партизанен?
Женщина не в силах говорить: бурно дыша, она в смертельном страхе смотрит на офи¬цера.
Не обнаружив ничего подозрительного, тот в конце концов оставляет ее и садится за руль; однако, чуть отъехав, снова останав-ливает мотоцикл. Он оглядывается на женщи¬ну, колеблется…
— Надо все-таки забрать ее, ■— говорит он. — Не зря она, конечно, бежала…
Солдат послушно соскакивает с мото-цикла, быстро возвращается, резким отрабо-танным движением хватает женщину за руку и сзади — за волосы; почти бегом ведет ее к мотоциклу и сажает в коляску, а сам, продолжая держать ее одной рукой за воло¬сы, садится на заднее сиденье.
Мотоцикл трогается. Растерянную и блед-ную женщину быстро везут по улицам, запол¬ненным немецкой техникой и солдатами.

А Генрих и Клаус продолжают все так же не спеша подниматься по разрушенному элеватору…
Они подходят к огромной оцементирован-ной яме с просом, огражденной невысоким каменным барьером; крыша с нее сорвана взрывной волной, и теперь вокруг нее, о чем-то оживленно говоря, толпится не¬сколько немецких солдат.
— Что это? — интересуется Клаус, за-глядывая в яму.
— Просо, — говорят ему с улыбкой. — Пустят его на просорушку — будет тебе каша. Любишь пшенную кашу?
— Люблю.
— Всё это сожрешь? — кривится в усмеш¬ке худой и тщедушный солдат, кивая на яму с просом, а потом тыча пальцем в живот Клаусу.
— Сожру! — смеется Клаус. — С тобой на пару.
— Со мной? — хмыкает худой солдат. — Мне за тобой не угнаться… Вон какой
ты здоровый! Пока я с одной ложкой управ-
люсь — ты десять слопаешь…
— А чего ты такой неповоротливый?
— Я не привык. Мои предки ели скромно.
— Предки… Теперь мы будем есть столько, сколько захотим, — весело заявляет Клаус и окидывает взглядом всю огромную яму с ПРОСОМ. — А ПРОСО… ОТЛИЧНОе! Золотое! Даже полежать на нем хочется, как на пляже…
И он прыгает в яму с просом.
Прыгает — и проваливается по пояс…
Солдаты дружно хохочут. Хохочет и Кла¬ус. Он пробует вылезти из проса, но к своему удивлению и даже испугу вдруг понимает, что вылезти отсюда своими силами ему не так-то просто. Его руки, дрожа от напряжения, не поднимают его ни на сантиметр — они просто тонут в просе. И сам он, едва начав шевелиться, проваливается еще глубже…
— Проклятье… — говорит он сдавленным хриплым голосом, опускаясь до подмы¬шек. — Какое оно скользкое… Не могу опе-реться… Плывет под ногами… — Он делает еще одно страшное усилие, его лицо багро-веет, шея надувается, но тем не менее он уходит еще глубже. — Генрих! — кричит он в панике. — Доску какую-нибудь! Чего смот-ришь?!
Опомнившись, Генрих бросается со всех ног в поисках доски. Он мечется по разрушен¬ному элеватору, хватает первые попавшие¬ся доски, но все они обгоревшие, и каждая, какую он ни схватит, рушится под руками.
Рыча от отчаяния, он наконец находит не тронутую огнем доску. Царапая руки в кровь, он отрывает ее, отрывает — и никак не может оторвать…
А Клаус всё погружается…
Вот он опускается до плеч, вот — до шеи, вот — одна лишь голова с выпученными от ужаса глазами торчит на поверхности…
— Камрадн… — хрипит он.
Но солдаты не в силах ему помочь: они только бегают вокруг ямы, что-то сумбурно крича и разводя руками, и замирают лишь тогда, когда запрокинутое лицо Клауса скрывается в просе…
В ту же секунду, едва переводя дух и задевая оторванной доской солдат, появляет-ся переполошенный Генрих. Он в страхе за-глядывает в яму — и тоже цепенеет: там, где
только что торчала голова Клауса, он видит
лишь небольшую вздрагивающую воронку. Клауса нет…

Чиркает спичка.
В комнате, где Рудольф и его «гость» по-прежнему сидят друг против друга, сгу-щаются сумерки, и Рудольф зажигает зали-тую парафином картонную плошку. Он мор-щит лоб, вспоминая какое-то русское слово, и, вспомнив, радостно восклицает:
— Веншальный свешька! И хохочет.
Улыбается и красноармеец. Подперев щеки ладонями, он долго, не мигая, смотрит на колеблющийся огонек.
Смотрит на него и Рудольф.
— Мой невеста, — задумчиво говорит он, — звать Лизхен. Майне Лизхен ест очень красивый девушка. С Лизхен вместе очень приятно гулять по улиц — все встречный мужчин смотреть Лизхен, Лизхен — не смот-реть встречный мужчин, не смотреть никого. Лизхен есть очень воспитанный девушка.
И Рудольф достает фотокарточку Лиз¬хен: ангельское личико, белые кудряшки, кружевной воротничок-Красноармеец смотрит.
— А ты… невеста иметь? — спрашивает Рудольф, пряча карточку в карман.
Красноармеец качает головой.
— Нет.
— И девушка, который ты любить, — нет?
— Которую люблю? Которую люблю, — есть…
И пристально глядя на огонь, красно-армеец начинает говорить; говорить нетороп¬ливо, тихо, как о самом сокровенном:
— Только она не знает, что я ее люблю… Она — моя соседка. Мы с ней всегда ссори-лись. И я всегда ее обижал. А когда я ухо¬дил в армию, она вдруг пришла на перрон… Но я не знал, кого она провожает, и не решился подойти. А она всё время была од¬на… И уже когда поезд тронулся, я понял, что она приходила проводить меня… Когда поезд тронулся, она смотрела мне вслед… Она смотрела только на меня… — губы у красно-армейца начинают дрожать, глаза блестят. — И я… Я все время думаю только о ней. Даже здесь, в плену, мне снился вчера ее голос, ее смех… — говорит он и умолкает: охва¬тившее его волнение мешает ему говорить.
Рудольф по-настоящему растроган.
— Пауль! —говорит он искренне. — Ты есть поэт…
И долго, с симпатией смотрит на опустив-шего голову красноармейца.
— Йа, ду бист айн дихтер… — убежден¬но повторяет он уже по-немецки, сам себе.
Он хочет что-то еще сказать, но осекает-ся: толкнув ногой дверь, в комнату входит
мрачный Генрих с двумя карабинами.
Скользнув холодным взглядом по красно-армейцу, он ставит карабины в угол и прямо в сапогах тяжело ложится на кровать. Лицо у него измученное.
— Погиб Клаус, — говорит он, помол¬чав. — Утонул в просе. Два часа откапыва¬ли.
— Как — утонул в просе?! — ужасается Рудольф.
— А вот так… Оказывается, можно уто-нуть,— говорит Генрих и снова смотрит на красноармейца. — Чего он здесь?
— Просто… — Рудольф смущается. — Хо¬телось попрактиковаться в русском языке…
Чувствуя, что речь идет о нем, красноар-меец настораживается и с опаской смотрит то на Генриха, то на Рудольфа.
— Где ты его взял? — спрашивает Ген-рих.
— Там… — Рудольф пытается сориенти-роваться — в какой стороне кондитерская фабрика. — Их там несколько тысяч.
— Брал бы уж всех, — говорит Генрих. — Чего мелочиться? — Он устало закрывает глаза и некоторое время лежит неподвиж¬но. — Кончай практиковаться — пойдем на ужин, — говорит он после паузы.

— Я уже кончил… Вот только не знаю…
— Что?

— Куда его девать? — Рудольф и в самом деле в замешательстве. — Увлекся я что-то… Разговорился… Надо было давно его отвести обратно. — Он видит, что за окнами уже со¬всем стемнело. — А сейчас я не найду дорогу…
— О боже! — говорит Генрих и резко са-дится на кровати. Застегивает мундир. По-правляет ремень. Встает. Берет в углу свой карабин. Жестом приказывает красно-армейцу подняться: — Штэе ауф! — И по-казывает на дверь: — Ком!
Но красноармеец смотрит на Рудольфа.
— Можно… я для ребят… возьму пару кусочков хлеба? — спрашивает он.
Рудольф растерянно молчит.
— Ком! Ком! — сердится Генрих. Красноармеец поворачивается и молча
идет к двери; Генрих — за ним.
Дверь захлопывается…
Пламя коптилки качается, качается и едва не гаснет, и по стенам долго носится тень неподвижно сидящего Рудольфа.
Вдруг — где-то очень близко — гремит выстрел, и через несколько секунд возвра-щается Генрих; он снова ставит свой карабин в угол и молча ложится на кровать.
Руки Рудольфа начинают дрожать; он смотрит на лежащего Генриха.
— Ты его убил? — шепотом спрашивает он.
— Да.
Рудольф ошеломлен:
— Зачем?!
Но Генрих отвечает не сразу; сначала его губы складываются в презрительную гримасу, потом, скрестив на груди руки, он долго о чем-то размышляет и только после этого жестко говорит:
— Сантименты — оружие слабых! В исто¬рии великих империй — сантименты никог¬да ничего не значили! Они только мешали!.. Ах, человеческая кровь! ах, женские слезы! разрушенный очаг!.. Вытрите сопли, господа! Засученные рукава, холодные сердца, твер¬дый шаг! Пусть беспощадный огонь сожрет весь хлам на земле! Человеческому мусору — никакой пощады!
И, подумав, добавляет:
— Я готов жить вообще на необитаемой земле, чем среди свиней, называющих себя людьми…

Сентябрь, 1941.
И снова вьется бесконечная дорога, и снова в бронетранспортерах едут запыленные немецкие солдаты…
И снова в том же самом бронетранспор-тере едут вместе — Йорг, Рудольф, Генрих, Макс и Ганс; нет только Курта и Клауса — они погибли…
Сентябрьская желтизна уже сменила лет-нюю зелень, и небо из белесого стало ярко-синим.
Впереди колонны — златоглавый русский город, а по сторонам — бесчисленные свежие воронки, расщепленные деревья, дымящиеся танки и вдребезги разбитые полуторки — следы недавнего жестокого боя.
В руках у Йорга газета — свежий номер «Фёлькишер Беобахтер» с портретом Гитле-ра на первой странице и текстом его речи.
— …В жарких битвах с победоносными германскими войсками, — читает Йорг вслух, и глаза его сверкают радостью, — против¬ник настолько измотан и обескровлен, что уже сейчас можно сказать со всей очевид¬ностью: существование большевистской Рос¬сии — вопрос двух, самое большее, трех месяцев!..
Он перестает читать и с благоговением смотрит на портрет Гитлера; смотрят на портрет и остальные.
Гитлер снят в военной форме на трибу¬не перед микрофонами; за ним, распростер¬ши могучие крылья, как бы парит в воздухе огромный орел со свастикой в когтях; а за орлом, расходясь во все стороны, струятся лучи какого-то таинственного божественно-го сияния.
— Никогда не думал, что мы так быстро пройдем по России, — говорит Йорг. — Вой-на уже кончается, а мы всё плетемся во вто-ром эшелоне — ни в одном настоящем бою еще не были… Это просто какое-то чудо! — Он завороженно смотрит на фото¬графию фюрера. — Несомненно — он родил¬ся под счастливой звездой! Любое начатое им дело приводит к колоссальному успеху… И, я думаю, пройдут века, история забудет многие имена: и Наполеона, и Цезаря, и Бис-марка, но его история никогда не забудет. Ни один полководец не добивался в такой ко¬роткий срок таких фантастических успехов!
— И не был таким скромным в личной жизни, — добавляет Генрих.
— Да-а-а… — соглашается Макс. — Он очень сдержан в еде… мяса не ест… все время работает… мало спит…
— Четыре часа в сутки, — вставляет Йорг.
— Не пьет, не курит, — говорит Макс.
— Когда партия хотела подарить ему наручные часы, — замечает Йорг, — он не взял — сказал: «Часы надену после того, как каждый немец будет с часами…»
— Что — часы! — резко говорит Ген¬рих. — Даже семьи у него нет. Ни жены, ни детей…
— Даже женщины нет, — добавляет Макс.
— Даже женщины?! — Ганс застывает в изумлении. — Неужели?
— А как ты думал! — хмурится Йорг. — Разве может простой смертный слышать голос бога? А фюрер его слышит…
— И читает по звездам! — подтверждает Генрих.
— Другие тоже умеют читать, — говорит Йорг, — но они читают отдельные челове-ческие судьбы… А он читает — судьбы наро¬дов и стран!
Оглушительный взрыв заставляет их резко пригнуться: с дымящейся «Тэ-тридцатьчет-верки», стоящей у обочины, слетает башня. В дымном чреве танка видны бесформен¬ные тела трех или четырех танкистов, и Йорг, с острым любопытством разглядывая закопченное месиво из человеческого мяса и изорванных комбинезонов, с чувством хри¬стианского сострадания произносит:
— Несчастные… Они идут против воли неб а!..

Крепкий сапог тщательно утрамбовывает землю…
Это немецкий солдат устанавливает на городской площади столб-указатель со стрел¬ками и надписями, сделанными заблаго¬временно и добротно. На одной из стре¬лок — надпись: «Москау — 284 км».
А мимо, в ту же сторону, куда указывает стрелка, движется нескончаемый поток танков, грузовиков, бронетранспортеров, мото¬циклов, персональных «оппелей»…
Проезжает бронетранспортер и с нашими «героями»; Генрих с интересом провожает взглядом указатель.
— Москва! — читает он. — Уже недалеко. И все поворачивают головы. Молча из-под
обреза черных касок смотрях они на указа¬тель, и на их лицах, успевших загореть и осунуться, появляется торжествующее вы¬ражение.
— Москва!..— вырывается у кого-то, как вздох облегчения.— Зимовать будем в Мос¬кве…
— Что ты! — тут же возражает Йорг.— Если фюрер говорит о двух-трех месяцах, он имеет в виду не Москву, а всю Россию. В Москве мы будем через три недели…
— Через две! — говорит Генрих.
— Через две — не через две,— пожимает плечами Макс,— а через месяц будем.
— А потом? — спрашивает Ганс.
— А потом пойдем к Уралу и дальше — к Каспийскому морю,— говорит Генрих.— Но дальше Баку в этом году не пойдем.
— А весной пойдем на юг — на Индию,— говорит Йорг.

— Или — на Англию,— говорит Макс.
— А Индия — не Англия?

— Англия… Но сначала надо уничтожить Лондон.
— Его уничтожат и без нас. Нас по¬шлют — или на Индию, или в Африку.
Ганс улыбается.
— Лучше — на Индию. Там женщины изобретательны в любви…
И первый хохочет.
Смеются и остальные; только Рудольф сидит неподвижно и все время, пока идет разговор, уныло смотрит по сторонам… Он очень изменился с того вечера, как разговари¬вал с красноармейцем Павлом; следы глубо¬кой душевной опустошенности легли на его лицо. Он смотрит, как проносятся мимо бронетранспортера кварталы разрушенных и исклеванных осколками домов; как в про¬мелькнувшем скверике группа немецких солдат пытается свалить статую Ленина; как по тротуару в сопровождении конвоира идет, поднявши руки, рослый мужчина в од¬них кальсонах и босиком; как, пятясь, танк давит телефонную будку, и как смеются тан¬кисты, но ничто не вызывает в нем, как раньше, жадный интерес, не возбуждает любопытства. Своим апатичным лицом и погасшим взглядом он заметно выделяет остальных солдат, оживленных и веселых.
- Рудольф! –Окликает его Макс.
Тот нехотя поворачивается
-Ты куда предпочитаешь в Индию или Африку?
— Мне все равно,— вяло говорит Рудольф, не усмотрев в этом шутки, и снова прини¬мает ту же позу с тем же выражением лица.
И только неожиданно поплывший над го¬родом мелодичный колокольный звон выво¬дит его из этого оцепенения… Рудольф поднимает голову и прислушивается.
Звучит благовест.

На колокольне.
Звонарь — немолодой мужчина с красным от напряжения лицом — старательно дергает за веревки. Тут же на колокольне находится и немецкий солдат с автоматом за спиной, покуривая сигарету, он спокойно взирает на лежащий внизу город.
Гудят, звенят, поют почерневшие от вре¬мени колокола…
Девичьи руки осторожно раздвигают зана¬вески на окне…
На улице, около остановившегося «оппель-капитана» с фашистским флажком на ра-диаторе топчется, сняв шапки, жалкая кучка людей с «хлебом-солью»; отвесив земной поклон немецкому офицеру, выста¬вившему по такому случаю одну ногу из приоткрытой дверцы, они вручают ему на по-лотенце круглый каравай с солоночкой на¬верху и что-то долго и раболепно говорят. Даже не дослушав их до конца, офицер передает хлеб сидящему за ним солдату и, небрежно козырнув оторопевшим делегатам, приказывает шоферу трогать.
«Оппель» отъезжает, и девушка порывисто задергивает занавески. Сжав побелевшие ще¬ки ладонями, она взволнованно ходит по комнате.
— Как же так?.. Я не понимаю…— говорит она хриплым срывающимся голо¬сом.— Ведь… пели… и уверяли… «своей земли вершка не отдадим»… Что ж такое? Почему это? Как?..
Она продолжает ходить взад и вперед по комнате, и мать, чтобы прекратить эти ее страшные полубезумные расхаживания, ре¬шительно становится у нее на пути. И только тут девушка, словно выплескивая все накопившееся в сердце отчаяние, с громким плачем обнимает мать.
Мать гладит ее плечи, волосы, вздрагивающую спину, ласково увещевает:
-Ну перестань… Все уладится..
- Ни чего не уладится
-Все образуется
— Ничего не образуется!
-Наши обязательно придут… – говорит мать. – Они непременно придут.