Киносценарий скачать

МИССИОНЕРЫ

Автор: Леонид Ризин

— Кушь…— говорит он одними губами.— Кушь.
— А коммунисты считают,— резко про¬должает Генрих,— что если растут два огромных прекрасных дерева, а в их тени чахнут тысячи маленьких былинок, то надо срубить эти большие, чтобы эти тысячи былинок совсем не зачахли… Они считают, что эти большие деревья виноваты в ги¬бели былинок… Да, виноваты! Как виноват орел, который съел суслика… Так давайте перебьем орлов, чтобы маленьким бедным сусликам было легко жить на свете!
И он оборачивается — как раз в тот мо¬мент, когда девочка надкусывает хлеб и опускает ложку в котелок…
Рудольф улыбается.
— Вот…— говорит он смущенно.— Сусли¬ка… решил… подкормить…
Генрих хмурится.
— Я вижу, ты не понимаешь одного,— спокойно говорит он, подходя к девочке,— что мы воюем не только с солдатами.— Он забирает у нее хлеб и котелок — она остается с одной только ложкой — и идет к окну.— Ты изучал Россию не для того, чтобы ее любить, а чтобы ее знать! Они все — наши враги!.. Все!..— И он выбра¬сывает в окно хлеб и вываливает из котел¬ка.— Весь народ! Понял?
— И дети — тоже? — мрачно спрашивает Рудольф.
— И дети — тоже. Дети вырастут…

Улица.
Уже совсем темно, но Йорг все еще расклеивает плакаты…
Вдруг — чья-то крепкая пятерня намертво запечатывает его рот, и на руках пови¬сают еще двое; Йорг падает. Курносый лейтенант с серьезным лицом — тот, который в блиндаже получил приказ от командира взять «языка»,— бьет его рукояткой писто¬лета и засовывает в рот кляп.
Со стены на эту сцену равнодушно взирает Гитлер…
Лейтенант, схватив Йорга за шиворот, ударами пистолета поднимает его на ноги и заставляет куда-то быстро бежать.
— Шнэль! — рычит он.— С-сукина морда! Фашистская тварь!
И Йорг, выпучив остекленевшие глаза, бе¬жит…
А по бокам и сзади молчком бегут еще трое русских солдат с автоматами.
Они сворачивают в темный переулок — и останавливаются: их замечает немецкий патруль.
— Хальт! — кричит немецкий солдат и, видя, что они ныряют в подворотню, пускает длинную очередь.— Хальт!..
Комната с нашими «героями».
Генрих, Макс, Рудольф и Ганс, затаив ды¬хание и вытянув шеи, напряженно прислу¬шиваются к тишине…
Скрадываемая расстоянием, доносится еще одна длинная автоматная очередь и две ко¬роткие, ответные,— и в ту же секунду наши «герои» срываются с места и, опро¬кидывая табуретки, с оружием в руках выскакивают на улицу: двери за ними оста¬ются распахнутыми…

Старое заброшенное городское кладбище.
Огибая могилы, кресты и надгробные памятники, где напрямик, где по заросшим тропинкам, бегут по кладбищу Йорг, лейте¬нант и трое русских солдат.
Курносый лейтенант с серьезным ли¬цом (сейчас оно просто злое) остервене¬ло бьет Йорга зажатым в руке пистоле¬том.
— Шнэль, ч-чума болотная… Шнэль!

Та же комната.
Женщина и ее дети в оторопи смотрят на распахнутую настежь дверь. Виден полу¬темный коридор и наружная дверь — тоже открытая; за ней — сплошная темень.
Слышится еще одна длинная автомат¬ная очередь, треск мотоцикла, какие-то кри¬ки, и все это действует на женщину и на детей настолько угнетающе, что никто из них не только не решается встать и за¬крыть двери, но даже двинуться…
И потому, когда вблизи вдруг раздаются чьи-то вкрадчивые осторожные шаги, никто из них не вскакивает, чтобы накинуть крю¬чок или задвинуть засов: скованные чув¬ством полной беззащитности, они заворожен¬но смотрят в черный проем двери.
Шаги приближаются… Кто-то подходит к самому дому, неторопливо поднимается по ступенькам, медлит у входной двери, и — в коридор, а затем в комнату входит уже знакомый нам русский парень в немецкой форме.
— Добрый вечер,— говорит он с напуск¬ной веселостью.
Женщина и дети смотрят на него с тревогой.
— Я, между прочим, русский,— говорит парень, по-свойски расхаживая по комнате и шаря вокруг глазами.— Я знаю, я нарушил присягу,— ну и что? А те, кто честно выпол¬нил свой долг,— давно гниют их косточ¬ки! — Он смотрит на брошенные немцами ранцы, котелки, противогазные коробки.— Можно было бы и сгнить, конечно,— замечает он,— да только ни к чему… Не сдержать их все равно… Кому охота

умирать? В двадцать лет… Вот я и сдал¬ся! — почти торжественно заканчивает он.— Как вы считаете: правильно я сделал, что сдался в плен? Женщина колеблется.
— Кто знает? — говорит она уклончиво.— Может, и правильно.
— Правильно! — твердо заявляет парень. Он останавливается около сундука и дол¬го смотрит на него.— Сундук-то здоровый,— прикидывает он, постукивая носком сапога о его стенку,— да что в нем? — И с улыбкой оглядывается на женщину.
Но встречает ее тяжелый немигаю¬щий взгляд.
— Пусть уж немцы берут…— тихо гово¬рит она.— Куда еще ты, русский?
И парень свирепеет.
— Чего ты ор-решь?! — наступает он на нее по-блатному.— Я еще ничего не бер-ру!..— И он снова принимается расхаживать по комнате, заглядывать на полочки, .на шкафчики и даже в шифоньер.— Немцы бер-рут…— ворчит он, переставляя на комоде безделушки.— А чего им ке брать? Они име¬ют право. Они нас завоевали…
Женщина молчит — и только с лютой не-навистью смотрит на него, с большей нена¬вистью, чем на немцев.

Линия фронта, немецкий передний край.
На огневой позиции, у установленного на треноге пулемета застыл немецкий пуле¬метчик. Воспаленными от постоянного всмат¬ривания а темноту глазами он вглядывается во что-то еле различимое и вдруг истош¬но кричит:
— Ракету! Ракету! — и, показав — куда она должна быть послана, не мешкая при¬падает к пулемету.
Шипя и разбрызгивая искры, в черное небо уходит осветительная ракета. За ней — вторая, третья… В их призрачном свете видно, как по нейтральной полосе, метрах в двухстах от немецких окопон, гуськом бегут пятеро; тот, что бежит вторым, нещадно бьет чем-то бегущего впереди… Пулемет трясется и полыхает — и трасса огненным пунктиром ложится точно во фи¬гуркам. Те падают. Взлетает еще одна ра¬кета, за ней — еще одна, но больше ничего не видно…

Блиндаж.
На тех же нарах, где совсем недавно солдат играл на гармони «Челиту», лежит курносый лейтенант с серьезным лицом (сейчас это оливковс-бескровное лицо по¬койника); тут же около нар, держа в руках пилотки, толпится несколько солдат с ока¬меневшими подавленными лицами; а прямо возле лейтенанта, на самом краешке нар, сидит девушка в форме красноармейца, с лицом бледным и отрешенным: она ла¬сково гладит брови, лоб, короткие во¬лосы мертвого и разговаривает с ним, как с тяжелобольным, тепло и бережно:
— Ну, открой глаза… Открой, мой родной. Это неправда. Я не верю…
Она наклоняется к самому его лицу, нежно целует его лоб.
— Какой холодный у тебя лоб! — гово¬рит она неожиданно зазвеневшим голосом.— Какой холодный!..
Она вдруг начинает задыхаться, ей не хва¬тает воздуха.
— Нет…— шепчет она.— Это неправда. Я не верю…
Солдаты хмурятся и опускают головы.
Дверь открывается. Через блиндаж, ведо¬мый конвоиром, проходит Йорг; косясь на тело лейтенанта, он замедляет шаг.
— Пошел! Пошел! — толкает его в шею конвоир.— Не театр!
В помещении, где лейтенант выслушивал командира, нет никого. Конвоир резко вводит туда Йорга и замирает у двери. И тотчас в дверях образуется пробка: красноармей¬цы с интересом разглядывают немца. Кое-ктс влезает внутрь. Конвоир сердит¬ся:
— Ну, ребята! ну, в самом деле! ну, вы за люди! живого немца не видели?!
Освободите помещение! Придет командир — он мне даст!
Но солдаты не выходят. Наоборот — они еще затрагивают немца.
— Эй, фриц! — говорит один из них Йоргу.— Гитлер капут?
Йорг поднимает голову и сумрачно смот¬рит на нею; лотом — на другого, на третье¬го; солдаты злорадно улыбаются.
— Гитлер капут? — снова назойливо спра-азийиет тот же, показывая на висящий в блиндаже плакат: на нем изображен Гит¬лер, прорвавший головой Пакт о ненападе¬нии, и красноармеец, воткнувший ему в го¬лову штык.
Йорг мельком взглядывает на плакат-карикатуру и снова исподлобья смотрит на красноармейцев. И видя, что ему это ужасно неприятно, один из вошедших издевательски изображает Гитлера: кладет ладонь левой ру¬ки себе на темя — так, чтобы пальцы, сжа¬тые вместе, свешивались над лбом, как челоч¬ка, а два пальца правой руки — указатель¬ный и средний — прижимает под носом, изображая усики, и, безумно выкатив гла¬за, гортанно кричит:
— Майн фюрер!
Йорг бледнеет, и глаза у него расши¬ряются.
— Майн фюрер!..— снова рычит красноар¬меец.
Солдаты торжествуют: вид побелевшего в бессильной злобе немца доставляет им ис¬тинное наслаждение.
И тут происходит неожиданное: взгляд у Йорга сатанеет, ноздри раздуваются…
— Хайль Гитлер! — орет он, фанатически сверкая глазами и выпрямляясь, и, пророче¬ски подняв палец, кричит опешившим крас¬ноармейцам: — Всё равно — на звездах на¬чертана наша победа!
И он еще держит руку высоко подня¬той, когда расступившиеся красноармейцы пропускают внутрь, в помещение, командира и переводчика: те слышат последнюю фразу Йорга, и переводчик тут же ее пере¬водит:
— Он говорит, что на звездах написа¬на их победа…
— Спроси его,— спокойно говорит коман¬дир после некоторой паузы,— знает ли он, на каких именно звездах написана по¬беда? — И, не дождавшись ответа на пере¬веденный Йоргу вопрос, трогает рукой звез¬ду на пилотке застывшего в двери красно¬армейца.— На этих…
Скуластое лицо красноармейца неподвиж¬но и сурово.

Октябрь, 1941.
И снова длинная дорога тянется на¬встречу бронетранспортерам, и снова из-под обреза черных касок смотрят на широкие русские поля чужие глаза…
Но вокруг — уже приметы поздней осени: низкое небо, голые деревья, непролазная грязь дорог.
Мелкий дождь сечет четверых немецких солдат — Макса, Генриха, Рудольфа и Ганса: они едут в том же самом бронетранспор¬тере, что и раньше (потеряв уже троих — Курта, Клауса и Йорга), и настроение у них под стать погоде.
И только Ганс еще бодрится.
— Нойе штэтхен — нойе мэдхен! (Новые города — новые девушки!) — оживленно го¬ворит он, увидев приближающийся городиш¬ко, но, присмотревшись, сокрушенно поджи¬мает губы.— Маленький!.. Вряд ли что-ни¬будь приличное найдешь. Смоль-енск — куда больше — и то в первый день ничего не нашел. Одни старухи. И вообще — в России не знаешь, где искать. В Польше было лег¬че. Там были женские монастыри…

По-домашнему уютно горит в печи огонь… В одной из оставленных жильцами квар¬тир у открытой печной топки сидит на
детском стульчике Рудольф. Около него — большой ящик с игрушками. Он выбирает из ящика деревянные игрушки — кегли, ку¬бики, матрешки — и, посмотрев, бросает их в печь. Они горят весело и ярко…
Тут же в комнате, вокруг письменного стола, положив на него локти и одинаково понурив головы, сидят пятеро незнакомых нам немецких солдат — типичных деревен¬ских увальней; уставясь в стол, они монотон¬ными голосами под аккомпанемент губной гармошки поют популярную довоенную пе¬сенку — «Розамунду». Живая и игривая, она в их исполнении звучит удивительно бе¬зысходно.
За окнами — темно, и на столе между поющими стоит несколько горящих парафи¬новых коптилок — отчего их лица, осве¬щенные снизу, кажутся зловещими, а само пение — похожим на какое-то шаманство.
В комнате находятся еще два челове¬ка — Макс и Генрих. Макс читает Генриху письмо, полученное из Германии, тот слу¬шает его и курит трубку…
— «…Вчера мы получили весточку от Юр-гена,— читает Макс,— он отличился в боях за Киев и награжден крестом… Сейчас он — унтер-офицер, и ему дали взвод… Спасибо за чудесную посылочку, ты всегда был очень внимательный… Кофточка пришлась мне впо¬ру, цвет — как раз к моим глазам…»
Текст про посылку и кофточку Макс прочитывает заметной скороговоркой, словно испытывает чувство неловкости перед това¬рищем, и, на секунду умолкнув, нетерпели¬во скользит глазами по письму, пытаясь отыскать что-нибудь более интересное.
Нестройный хор все так же уныло поет «Розамунду», Рудольф не спускает глаз с огня, Генрих попыхивает труб¬кой…
— «…Наш Фрицхен помешался на твоей коллекции!..» — читает Макс дальше и с улыбкой поясняет: — Я им писал, что соби¬раю звездочки с убитых мною лично больше¬виков и комиссаров… «…Смешной маль¬чишка! — продолжает он читать.— Ты для него — самый смелый, самый сильный, самый благородный рыцарь! Он о тебе рассказы¬вает в школе, бредит по ночам, играет в твои подвиги… Похвастался товарищам, что ты свою коллекцию пообещал отдать ему. Теперь ужасно мучается, что солгал. Утешь его, Пришли ему, пожалуйста, хоть пару звез¬дочек…»
И Макс заразительно хохочет. Улыбается и Генрих.
Но все так же заунывно звучит «Розамун¬да», и все так же неподвижно, глядя на огонь, сидит Рудольф.
Вдруг — дверь открывается, и входит Ганс. Все поворачивают головы… Ганс не один — с ним девушка лет восемнадцати, бледная и подавленная. Оба нетрезвы. Осо¬бенно — она. Он вводит ее, по-хозяйски по¬ложив ей руку на плечо и пьяно улыбаясь.
— Добрый вечер! — говорит он, расплыва¬ясь в торжествующей улыбке.
— Добрый вечер…— отвечает за всех Макс.
Остальные — в том числе и пятеро сол¬дат, сидящие за столом (они все так же продолжают петь),— с откровенным любо¬пытством рассматривают девушку: ее лицо, фигуру, ноги.
Ганс проводит ее через всю комна¬ту — в дальний угол — и там сажает на кро¬вать, покрытую лоскутным одеялом.
— Прошу — не обращать на нас внима¬ния! — смеется он.
После чего снимает с девушки платок, расстегивает и стаскивает пальто, свернув его, кладет в изголовье.
Девушка сидит совершенно убитая и без¬вольно подчиняется: позволяет снять с себя пальто, жакетку, туфли и даже чулки; когда же Ганс принимается расстегивать на ней платье — она вдруг начинает судо¬рожно цепляться за его пальцы.
— Ганс…— говорит она в смятении.— Ганс…
— «Кане! Кане!» — передразнивает ее Ганс и весело смеется.— Ханс! — произно¬сит он свое имя правильно.— «Кане» — дас ист «гус». Гус! — И он гогочет по-гу¬синому: — Го-го-го-го!.. Ферштэест?..— По¬сле чего тычет себя пальцем в грудь.— Их хайсе —- Ханс! — И снова начинает рас¬стегивать на ней платье.
— Ганс…— умоляет она.
Но ее тоскливый голос еле слышен — он тонет в хриплом хоре поющих солдат: вытаращив глаза и отстукивая такт сапога¬ми, они продолжают машинально петь «Розамунду».
Остальные — Генрих, Макс и Рудольф — сидят, не шевелясь, с застывшими расте¬рянными лицами. Особенно ошеломлен Ру¬дольф: он сидит перед раскрытой двер¬цей печки и с мучительным напряжением смотрит на огонь; лоб его покрыт испари¬ной.
«Ганс!» — слышит он отчаянный возглас девушки, и нервы у него не- выдержи¬вают: пошатываясь, как пьяный, ‘он подни¬мается со стульчика и быстро идет к вы¬ходу; кажется, еще секунда — и его стош¬нит. Отбросив задвижку (задвинутую еще Гансом) и стукнувшись плечом о притоло¬ку, он стремглав выходит.
Генрих с беспокойством провожает его взглядом и, подумав, бросается вслед…
Помедлив несколько секунд, Макс закры¬вает дверь на задвижку.
Улица. Ночь. Угол дома.
Чертыхаясь и всматриваясь в кромешную мглу не успевшими привыкнуть к темноте глазами, вдоль стены идет Генрих и букваль¬но налетает на Рудольфа: тот стоит, обес-силенно прижавшись спиной к стене, и вид его ужасен: рот перекошен, взгляд невме¬няем, лицо совершенно мокрое.
— Это ты? — спрашивает Генрих, ощупы¬вая его рукой и, убедившись, что это — Рудольф, развязно усмехается.— Странно… Я считал тебя мужчиной… а ты ведешь себя, как мальчик. Чего ты убежал?
— Если б я не убежал,— задыхается Рудольф,— я не знаю, что бы с ним сде¬лал! Я б его убил… растерзал!
Генрих хмурится.
— Стоит ли устраивать истерику,— гово¬рит он сердито,— из-за какой-то паршивой русской девки? Не много ли ей будет чести?
Рудольф не отвечает — он только тяжело и шумно дышит и все никак не может успокоиться; насупясь, Генрих долго смотрит на него.
— Эти русские женщины…— говорит он тем же раздраженным тоном, помолчав.— Не смотри, что среди них встречаются кра¬сивые. И даже очень. На этом их достоин¬ства кончаются. Все остальное — мелко и пусто. Сердца у них прекрасно перекачи-вают кровь, но любить они не могут. Их глаза замечательно видят, но в них ты не увидишь божьей искры. У них встречают¬ся и нежные лица, и стройные ноги, •и классической формы грудь… Но ни в одной из них нет того высокого духа, того благо¬родства и достоинства, какие отличают не-мецкую женщину!.. И потому не слишком волнуйся… Оскорбить их невозможно — они не умеют оскорбляться! Наоборот: как всякие низкие натуры, они обожают тех, кто оскорб¬ляет их… И не смотри, что она такая жалкая… Дай ей только чуть свободы, равных с тобой прав — и ты увидишь, как она обнаглеет: более низкой и более подлой твари ты тогда не найдешь!..
Он смолкает, и почти сразу же в темно¬те раздаются чьи-то твердые, уверенные ша¬ги; они приближаются по направлению к ним, и, когда силуэт идущего челове¬ка приобретает реальные очертания, в руке у незнакомца вспыхивает электрический фо¬нарик.
— Что вы здесь делаете? — слышится низ¬кий женский голос.
И к ним подходит невысокая полная немка в форме обер-лейтенанта интендантской службы; рядом с ней на поводке идет ов¬чарка.
Генрих и Рудольф вытягиваются.
— Ничего…— говорит Генрих.— Вышли… подышать.
Немка освещает бледное лицо Рудоль¬фа, потом — Генриха, потом — опять Ру¬дольфа; она чувствует что-то неладное, но что именно, не может понять… И уже соби¬рается идти дальше, как вдруг сквозь пение «Розамунды», пробивающееся через закрытое окно, она явственно различает пронзитель¬ный женский крик: «Ганс!..»
Немка сразу же замирает и прислушивает¬ся; крупные волевые черты ее лица стано¬вятся еще воинственней и жестче. Бросив на застывших Генриха и Рудольфа колю¬чий взгляд, она решительно направляется ко входу в дом и дергает за дверную ручку… Дверь не открывается. Тогда она стучит в нее — напористо и энергично.
Слышно, как отодвигается задвижка, и в открывшуюся щель выглядывает Макс.
— Айн момент! — испуганно говорит он и захлопывает дверь перед самым носом возмущенной немки.
Пение в комнате обрывается, и слышен непонятный торопливый шум…
Немка ждет, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и снова стучит — сердито и сильно.
Дверь открывается…
Собака, натянув поводок, устремляется в квартиру, и за ней, сохраняя хладнокро¬вие, входит немка.
— Ничтожество! — неистовствует нем¬ка.— Ариец!..
И, оглушительно хлопнув дверью, она выходит.

Около дома.
Генрих и Рудольф стоят все там же, когда мимо них, пылая гневом, проходит немка; она так раздосадована, что не сразу замечает, как вокруг становится свет¬лее и как оба солдата встревоженно за¬дирают головы…
Но вот она замедляет шаг и тоже смот¬рит вверх; смотрит вверх и собака; в тем¬ном небе прямо над ними ярко светит САБ…*.
Потом повисает еще одна, и — еще, и до¬летает — еле слышный — стрекот легкого авиационного мотора.
В тот же миг — пять-шесть лучей прожек¬торов вонзаются в небо и начинают метать¬ся в поисках самолета. Они его находят очень быстро — маленький тихоходный «У-2»,— и разноцветные трассы зенитных пулеметов устремляются к нему со всех сторон.
Пытаясь вырваться из ослепительных лучей, самолет входит в крутую, почти отвес¬ную спираль. Несколько витков они его со¬провождают, но вскоре теряют — и снова на¬чинают метаться, искать его…

В комнате.
Пятеро солдат, сидящих за столом, при появлении немки с собакой с растерянны¬ми лицами вскакивают. Она же, держа пса у ноги, останавливается на пороге и зорко осматривается…
Взгляд ее, не задерживаясь, пробегает по Максу, открывшему ей дверь, по пятерым солдатам, стоящим навытяжку, и — упирает¬ся в Ганса: босиком, в одних брюках, не успев даже надеть нательной рубахи, он стоит посреди комнаты, зябко поеживаясь и сунув пальцы рук под мышки; своим телом он старается загородить ту часть ком¬наты, где в глубине, на кровати, укры¬тая с головой лоскутным одеялом, угады¬вается фигура девушки.
Но немка ее тут же замечает. Чопор¬но поджав губы, она проходит через всю ком¬нату и одним махом срывает с девушки одеяло: содрогаясь от беззвучных рыданий, та лежит совершенно голая, закрыв лицо ла¬донями.
Отбросив в сторону сдернутое одеяло, немка в ярости поворачивается к Гансу.
— Дрянь!..— она бьет его по щеке рукой в перчатке и презрительно оглядывает с ног до головы.— Дерьмо! С дворняжкой спишь?
Ганс молча пятится.

В самолете.
У летчика — совсем юное девичье лицо. У штурмана — тоже. Они выравнивают само¬лет почти у самой земли и с выключен¬ным мотором бесшумно планируют над ули¬цами города.
Сверху, освещенные САБами, хорошо про-сматриваются кварталы черных, словно вы¬мерших домов, площади, перекрестки. Видна группа немецких солдат, куда-то торопливо бегущих по улице…
— Дай им, Маша…— говорит летчица.
— Даю.
У Маши красивый грудной голос; она на¬жимает кнопку сброса бомб.

В комнате.
Слышно, как невдалеке грохочут взрывы…
Пятеро солдат расхватывают сваленное в кучу оружие и бросаются вон из комна¬ты; вместе с ними выскакивает и Макс.
И только Ганс, не попадая в спешке в рукава, все еще суетливо надевает натель¬ную рубаху, да на кровати, опять укрывшись с головой одеялом, остается неподвижно лежать девушка.

Улица.
Заливая все адским белым цветом, уже совсем низко над ней висят САБы, а вдоль всего квартала по-над домами стоят немец¬кие солдаты и пытаются ружейным и авто¬матным огнем сбить их.
К ним, едва переводя дыхание после быстрого бега, присоединяются Генрих, Макс и пятеро солдат, певших «Розамунду»; не мешкая, становятся они вместе со все¬ми под стены домов и принимаются целить¬ся и стрелять в опускающуюся САБ…
Лишь один Рудольф не принимает в этом никакого участия: он стоит на том же месте, где стоял, и, опершись спиной о стену, о чем-то рассеянно думает… И на его лице столько уныния и полнейшего безразличия ко всему, что, кажется, его нисколько не волнует не только все происходящее вокруг, но даже собственная судьба.

В комнате.
Прыгая на одной ноге, Ганс натягивает сапог, когда вблизи грохочет еще один взрыв…
Ганс инстинктивно приседает и только тут понимает, что свет горящих парафино¬вых коптилок и красные отсветы из откры¬той печки могут быть заметны с воздуха.
В два прыжка подскакивает он к крова¬ти и вторично срывает с девушки одея¬ло: она, как и прежде, лежит, закрыв ладонями лицо…
В одном сапоге — не тратя времени на то, чтобы обуться,— Ганс впрыгивает на по¬доконник и принимается завешивать окно.
Но снова раздается близкий взрыв…
Окно лопается, звенят стекла, разом гас¬нут парафиновые коптилки и из печки взрыв¬ной волной выбрасывает горящие кегли, до¬мики, ручки от скакалок…
Ганс падает.
За окном грохочут взрывы, стучат пулеме¬ты, мечутся прожектора… А в комнате, на полу, озаряемый светом горящих игрушек, неподвижно лежит Ганс; он — мертв; в окне, колеблясь от ударов воздуха, остается висеть изрешеченное осколками лоскутное одеяло.

Ноябрь, 1941.
И снова вьется длинная дорога — те¬перь уже зимняя, с поземкой,— и снова едут в бронетранспортерах немецкие сол¬даты…
И снова в том же самом бронетран¬спортере, подняв воротники и сунув руки в рукава, едут Генрих, Макс и Рудольф.
Колонну останавливает обер-лейтенант: он стоит у дороги, около тлеющего костра, а рядом на обочине стоит мотоцикл с ко¬ляской. Утопая по колено в снегу, солдат носит к костру «дрова» — деревянные кресты с ближайшего сельского кладбища. Он их ло¬мает и подкладыает в огонь; на одном из них еще сохранилась надпись по-русски: «Мир праху твоему…»
— Будьте осторожны,— говорит обер-лей¬тенант унтер-офицеру, сидящему в броне¬транспортере рядом с водителем.— В любой момент возможна встреча с неприятелем. В лесу полно партизан. К тому же, к нам в тыл прорвался конный корпус русских. И бес¬следно исчез…
Унтер-офицер пугается:
— Серьезно?
И встревоженно смотрит по сторонам… Но вокруг — только ровные белые холодные поля да щеточка леса на горизонте.
— Откуда же их ждать? Какое направ¬ление наиболее опасно?
— Со всех сторон! — резко говорит обер-лейтенант и дает знак: можете следовать дальше.
Колонна трогается. Генрих, Макс и Ру¬дольф, слышавшие этот разговор, с трево¬гой озираются…

На деревенской улице, выстроившись в две шеренги, стоит рота немецких сол¬дат; перед ними в новенькой, необтертой шинели расхаживает розовощекий капитан.
— Солдаты! — говорит он с жаром.— Наш враг — в предсмертной агонии! Поэто¬му он все чаще и чаще прибегает к недоз¬воленным методам ведения войны — к парти¬занщине! На эту их подлость мы, солдаты Великой Германии, будем отвечать тем, чем и следует отвечать на подлость,— жестоко-стью! И потому перед тем, как вы сей¬час отправитесь на прочесывание леса, я счи¬таю необходимым предупредить вас… По любому человеку, кого бы вы только не уви¬дели в лесу, открывайте огонь без всяко¬го предупреждения! Будь то женщина, ста¬рик или подросток! Каждый, встреченный вами в лесу,— это партизан, это бандит, это человек, стоящий вне закона… На них распространяется один закон — смерть!..
В первой шеренге стоит Макс; он внима¬тельно слушает капитана.

Тихо падает снег, пофыркивают лошади, скрипят полозья…
Через всю деревню тянется длиннющая вереница саней и розвальней; в них — немецкие солдаты. На облучках же понуро сидят деревенские парни и даже маль¬чишки; некоторые из возниц идут рядом с санями, ведя лошадей под уздцы.
Около одной из уцелевших изб стоят Рудольф и Генрих и провожают взглядом санный поезд; заметив среди отъезжающих Макса, Генрих приветственно машет ему рукой.
— Желаю пополнить коллекцию! — кри¬чит он.
Макс смеется.
— Это же бандиты… Они звездочек не носят.
Он сидит в розвальнях вместе с несколь¬кими другими солдатами и долго с улыбкой оглядывается на Генриха и Рудольфа.
Санный поезд проезжает по безлюдной деревенской улице — мимо уцелевших, полу-обгоревших и дотла сожженных изб (сре¬ди пепелища стоят только печные трубы да покореженные огнем железные крова¬ти),— и направляется в сторону чернею¬щего за околицей леса.

Отогрев дыханием кружок на оконном стекле, Рудольф задумчиво смотрит в него…
За окном — что-то вроде площади; на ней — виселица и два закоченевших, припо¬рошенных снегом трупа: женщина в платке и молодой парень в пиджаке и брюках, заправленных в сапоги. Ветер легонько пока¬чивает их, шевелит краем платка и прядя¬ми волос на непокрытой голове парня…
— Скажи,— говорит Рудольф, продолжая смотреть в окно; рядом с ним, с неизмен¬ной трубкой в зубах, сидит Генрих и масте¬рит из женской шали поддевку под шинель.— Скажи: что подлого в том, что с нами воюют не только солдаты, но весь народ? Это страшно, конечно, но подлого я здесь ни¬чего не вижу…
— Не видишь? — Генрих откусывает нит¬ку.— А если я иду по улице, и мне навстречу идет старик или старуха, или подросток, и я ничего не жду, а они стреляют в меня или бросают гранату — это, по-твоему, не подло?
Рудольф удивлен.
— Почему же ты не ждешь? Ты же сам сказал: они все — наши враги… Весь на¬род…
— Да. Сказал. Конечно…— соглашается Генрих.— Весь народ. Это точно. Но если уж народ подлый — он способен на такую под¬лость, какой я не могу предвидеть, а зна¬чит, не могу и ждать…
— Какой же выход? — Рудольф отходит от окна и садится около Генриха на лав¬ку; он выжидательно смотрит в его лицо.
— Выход? Один…— Генрих перестает шить и поворачивается к Рудольфу.— Народ — подлый, ленивый, слабоумный — достоин только одного: чтобы его самого истребили полностью!.. Под корень! Рудольф смотрит на него с ужасом.
— Ты что?
— Да…— говорит Генрих, очень трезво и очень спокойно, и возвращается к прерван¬ному шитью.
Рудольф поражен. Он долго и неотрывно смотрит на Генриха, и в глазах у него явное смятение.
— Выходит,— глухим голосом произносит он,— что с их стороны подло — быть воо б ще?..
— Наконец-то ты понял,— говорит Ген¬рих, усмехнувшись.— А еще студент!..
…А в избе накурено и шумно: группа немецких солдат столпилась вокруг стола, на котором разложена карта Московской об¬ласти; они оживленно меряют расстояние до Москвы спичкой и читают по складам незнакомые названия городов и населенных пунктов.
— На-ро-фо-минск…— читают они хором.
— Зэр-пу-хоф…
— Лю-бэр-цы…
— Паф-лёф-ски по-зат…
— Ха-ха-ха!
— Язык сломать можно!..

Станционный радиоузел.
Человек в форме железнодорожника ос¬торожно опускает адаптер радиолы на пла¬стинку, и из динамиков над входом в ма¬ленький павловско-посадский вокзал снача¬ла доносится шипение иголки, а потом начи¬нается музыкальное вступление к песне «Я уходил тогда в поход…».
На перроне — ветер, снег и две длинные шеренги молодых солдат. На первом пути, прямо у перрона, стоит эшелон пустых теп¬лушек; несколько дверей раскрыто, и там сол¬даты-дневальные возятся с печками-буржуй¬ками: над каждым вагоном уютно вьется ды¬мок из черной трубы, выведенной прямо в маленькое окошечко.
Лицом к солдатам, замершим в двух ше¬ренгах, стоит командир в длинной шине¬ли, перехваченной ремнями. По правую руку рядом с ним горбится крошечная старушка в сером платке, по левую — громоздятся ящики с новенькими карабинами.
— Товарищи бойцы! — сипло кричит ко¬мандир и натужно кашляет в кулак.— Сейчас прямо отсюда наш эшелон пойдет на передний край…
А из динамиков негромко льется: «Я ухо¬дил тогда в поход — в далекие края…» — и ветер завинчивает вокруг солдатских ног полы шинелей. Лица у ребят красные и напряженные, стоят не шевелясь.