Киносценарий скачать

МИССИОНЕРЫ

Автор: Леонид Ризин

— Вот — мать! — говорит командир.— Мать троих сыновей. Пять месяцев идет война — и уже успела потерять мать всех троих: Колю, Володю…
Он делает паузу, и старушка негромко подсказывает:
— И Васю.
И всей горстью вытирает мокрые глаза и нос.
— И Васю! — с ненавистью кричит командир.— Трех своих ребят отдала Родине мать!…— Он поворачивается к ней с пе¬рекошенным от ярости лицом и, вытянувшись по стойке «смирно», сурово говорит: — Мы отомстим за них, мама…
И целует ей руку.
У многих в толпе на глаза наворачи¬ваются слезы…
И снова повернувшись к солдатам, ко¬мандир торжественно и громко произносит:
— Каждому из вас она из своих свя¬тых рук даст оружие!.. И не дай вам бог раньше смерти своей уронить его!.. И пусть оно беспощадно разит врагов на¬ших!
Солдаты подходят по одному, берут из рук тихо плачущей старушки карабины с примк-нутыми штыками и истово, как крест, целуют темное дерево приклада.
А из динамиков несется:
— «…Второй стрелковый храбрый взвод теперь — моя семья, привет-поклон тебе он шлет, моя любимая…».

И снова — та же деревенская изба…
Немецкие солдаты все еще толпятся во¬круг стола, мусоля пальцами карту Москов¬ской области, а Генрих уже щеголяет по из¬бе в самодельной поддевке.
— Ну как? — горделиво спрашивает он у Рудольфа, поворачиваясь перед ним, как ма-некенщица.
Тот поднимает голову и хмуро огляды¬вает его; он еще полон неприязни к Ген¬риху и потому отвечает нехотя, сквозь зубы.
— Плохо…— говорит он.— Испортил хо¬рошую шаль.
— Ты просто завидуешь мне, каналья! — смеется Генрих и шутливо треплет его по плечу.
Но Рудольф порывисто отстраняется, и ли¬цо его покрывается красными пятнами.
— Завидуют — когда чего-нибудь хо¬тят! — говорит он резко и озлобленно; ды¬хание у него пресекается, гнев буквально душит его.— Я же ничего не хочу! Абсолютно!
Он смотрит на Генриха круглыми разъ¬яренными глазами, и тот озадаченно отступа¬ет. 3*
— Ты что? Взбесился?
Но Рудольф уже его не слышит: он сно¬ва опускает голову и удрученно смотрит в одну точку…
Он сидит, погрузившись в какие-то мрач¬ные размышления, и так глубоко задумы¬вается, что, когда в избу вместе с клуба¬ми морозного воздуха входит унтер-офицер, он замечает его не сразу и поднимается лишь после того, как все остальные уже стоят навытяжку.
Унтер-офицер недоволен.
— Хайль Гитлер! — орет он, выбрасывая руку.
— Хайль Гитлер! — рявкают солдаты. Унтер-офицер обводит их взглядом и тычет
пальцем в Генриха и Рудольфа.
— Ты! И ты! Немедленно ложитесь спать! Ночью будем патрулировать на доро¬ге… Остальные…— Он смотрит на солдат, стоящих около стола.— За мной!
И, пропустив их впереди себя, он выхо¬дит, плотно закрыв за собой дверь; Генрих тут же поворачивается и въедли¬во смотрит на Рудольфа, тот не выдержи¬вает.
— Чего ты на меня уставился? — сер¬дится он.
Генрих поджимает губы.
— А что ты сейчас сказал?
— Ничего… Я сказал: «Чего ты на меня уставился?»
— А перед этим?
— Перед этим?.. Ничего.
— А когда вошел унтер — что ты сказал?
— Когда вошел унтер?.. Ничего не сказал.

— Когда он сказал: «Хайль Гитлер!» — что ты сказал?
— Когда он сказал: «Хайль Гитлер!» — я тоже сказал: «Хайль Гитлер!»
— Врешь! Ты сказал: «Пол-литра!» («Хальп литэр!»)
— Нет, я сказал: «Хайль Гитлер!»
— Не юли! Я прекрасно слышал! Ты ска¬зал: «Пол-литра!»
— Я сказал: «Хайль Гитлер!»
— Нет — «Пол-литра!» — кричит Генрих. Он назидательно поднимает палец к самому носу Рудольфа.— Если ты еще хоть раз…
Но Рудольф демонстративно поворачивает¬ся и идет прочь, даже не дослушав его до конца; Генрих хватает его за плечо и с силой поворачивает.
— Ты слышишь?!
— Оставь меня!
— Ты слышишь?!
— Оставь мен я!!!
И Рудольф в бешенстве сгребает на гру¬ди у Генриха поддевку. Он толкает его изо всех сил в грудь, но тот рук не разжима¬ет, и они оба, вцепившись друг в друга и бурно дыша, бегут через всю избу и, опрокинув на своем пути табурет и лавку, грузно падают на пол…
Свирепо рыча и нанося друг другу уда¬ры по лицу, по голове, по чем попало, они катаются по полу, как две цепные собаки, готовые разорвать друг друга в клочья… Удары сыплются градом, поддевка расползается по швам, пуговицы летят во все стороны, но оба дерутся с таким оже¬сточением и злостью, что только порыв мо¬розного воздуха, ворвавшийся в неожиданно распахнувшуюся дверь, охлаждает их пыл и заставляет прекратить драку.
Они поднимаются с полу, задыхаясь и по¬правляя на себе сбившуюся одежду…
В дверях стоит немолодой немецкий сол¬дат с бледным, измученным лицом; левая рука у него в свежих бинтах, на перевязи. Он укоризненно смотрит на Генриха и Ру¬дольфа.
— Нашли время…— говорит он тихо, с го-речью.— Макс убит…

Окраина деревни.
Медленно плетется лошадь, впряженная в розвальни; ее ведет под уздцы деревен¬ский мальчишка лет -десяти-двенадцати…
В розвальнях — трупы немецких солдат. Среди них — Макс.
Он лежит на спине, запрокинув голову и вытянув вдоль тела безжизненные руки. Снег падает на его восковое лицо и не тает…
Мальчишка ведет лошадь прямо посереди¬не деревенской улицы. У одной из калиток стоит глубокий старик.
— Откуда дровишки? — спрашивает он без тени улыбки.
Мальчишка бросает на него торжествую¬щий взгляд и оглядывается на свою страш¬ную поклажу.
— Из лесу…— говорит он в тон старику, а у самого на рожице не просто радость — ликование.— Отец, слышишь, рубит?.. А я от¬вожу…
Он проводит лошадь мимо старика и про¬должает все так же чинно вести ее дальше.
5 декабря 1941 года.
Ночь.
Вдоль длинного ряда замаскированных машин и бронетранспортеров медленно про¬хаживается немецкий часовой: он с трево¬гой всматривается в кроваво-красное заре¬во, охватившее полгоризонта…
Иногда он останавливается и принимается приплясывать на одном месте: он кружится, топчется, подпрыгивает, приседает, бьет но¬гой о ногу…
За этим занятием и застает его пробегающий мимо с котелком дымящегося супа солдат.
— Танц фор дем тодэ ист нихт ин дер модэ! — весело кричит он. (Перед смертью плясать не в моде!)
— Скотина…— обижается часовой.
Но солдат уже ныряет в одну из изб: хлопает дверь, мигает желтый свет — и снова вокруг часового смыкается кромешная мгла.

В избе.
Здесь — многолюдно. Часть солдат спят вповалку на полу; часть — режутся в карты, листают газеты, курят, вполголоса разговари¬вают; двое вертят ручки радиоприемника; один лежит на ничем не покрытой крова¬ти — прямо на железной сетке,— положив ноги, обутые в сапоги, на ее спинку.
— Ну, камрады,— говорит вбежавший с котелком солдат,— впереди — все горит… Что там русские жгут — неизвестно,— но все время что-то горит и все время идет стрельба…
— Идиоты! — ворчит солдат, лежащий на кровати.— Я считал их хоть чуть, но ум¬нее… Все-таки у них, у русских, были и пи¬сатели, и философы, и какие-то ученые… Но продолжать драться, когда драться совершен¬но бесполезно,— могут только полные кре¬тины!
И он с раздражением лягает кованым сапогом спинку кровати.
— Тише! Ты!..— одергивает его один из тех, что вертят ручки радиоприемника.— Г е р м а н и я…
Солдаты поворачивают головы и с тоской смотрят на радиоприемник… Германия поет серебряным голосом Элизабет Шварцкопф: она исполняет свою излюбленную арию из оперы Глюка «Пилигримы в Мекку»…
Солдаты перестают играть, затаив дыха¬ние, слушают; иные закрывают глаза. Зву¬чит прекрасный голос любимой певицы…
А за окном стоит настоящая русская зима — суровая, снежная, глухая…
Германия
Тихо падает легкий белый снег.
В маленькой полуподвальной комнатке сидит за столом еще не старая женщина с худощавым утомленным лицом. Далеко протянув по столу руки, она держит фото¬карточку юного светлоглазого паренька в форме немецкого солдата… Это — Курт, один из наших «героев», погибший самым первым, еще летом, так и не выяснив до конца: «Россия — Азия или Европа?»
Она держит его карточку, смотрит на нее сквозь слезы и тоскливо воркует:
— Курт…
А за окнами молодцевато бьет солдатский сапог и широко гремит многоголосый хор…
— Хаймат, хаймат!..— кричат солдаты мо-лодыми, полными сил голосами. (Родина, ро¬дина!..)
— Курт…— печально говорит женщина и пальцами ласково касается его лица на фото-графии.— Как это страшно, Курт… Нет уже тебя… Боже мой… как это страшно…
Она как слепая ощупывает на снимке лицо сына: его крутой и чистый лоб, задумчивые глаза, пухлые, тронутые улыб¬кой губы…
А из полуподвального окна видны сапоги шагающих солдат и очень громко слышна песня…

И снова — Россия…
По ночной заснеженной дороге, ведущей на северо-восток,— туда, где все время колеблется зарево и время от времени звон¬ко стучат пулеметы,— движется моторизо¬ванный патруль: два бронетранспортера с немецкими солдатами.
В открытом кузове первого из них — только двое: Генрих и Рудольф. В кузове второго — судя по силуэту — человек семь-восемь; он держится на некотором расстоя¬нии от первого, не теряя его из поля зрения и не приближаясь вплотную.
Оба бронетранспортера движутся с пога-шенными фарами, замедляя ход перед каж¬дым неожиданно показавшимся кустом…
Водитель первого бронетранспортера сидит прямой и напряженный и испуганно пялит глаза в темноту: она обступает машину со всех сторон, и только огненная полоса на горизонте позволяет на ее фоне кое-что уви¬деть — то отдельное дерево, подступившее к самой дороге, то поваленный взрывом теле¬графный столб… Рядом с водителем, такой же прямой и напряженный, сидит унтер-офицер.
Скованные страхом, они едут молча и сосредоточенно,— и в кузове бронетранспор¬тера в таком же глубоком безмолвии едут Генрих и Рудольф…
Они сидят в разных углах и смотрят в раз¬ные стороны, и чувствуется, что им нелегко завязать разговор,— слишком свежи не толь¬ко воспоминания о происшедшей между ними драке, но даже следы, оставленные ею: у Генриха — ссадина на скуле, у Рудольфа — синяк под глазом.
Они смотрят по сторонам и упорно мол¬чат, и Генриха явно тяготит это затянув¬шееся молчание: он несколько раз вопроси¬тельно взглядывает на Рудольфа и нако¬нец не выдерживает:
— Может… все же… заключим… мир? — говорит он ворчливо и при этом смотрит не на Рудольфа, а на тлеющее впереди зарево.
Смотрит на зарево и Рудольф; в чистом морозном воздухе слышны далекие пулемет¬ные очереди.
— Вряд ли…— говорит он после долгой паузы.— Слишком далеко все зашло.
Генрих удивленно поднимает брови.
— Ты о каком мире?
— А ты?
— Я — о нас с тобой…
— О нас с тобой? — Рудольф кривит гу¬бы.— Мы-то помиримся…
Обрадовавшись, Генрих подсаживается к нему.
— Я был не прав,— говорит он.— Это все нервы. Мы не должны распускать себя…
Рудольф молчит. Его лицо еще хранит печать отчуждения, губы горько поджаты. В порыве дружелюбия Генрих обнимает его за плечи.
— Видишь? — шутит он.— Вместе — да¬же ехать теплее, не то что воевать…
Рудольф вздыхает. Его охватывает глубо¬кое волнение. Душевная боль, накопившаяся за последнее время, искажает его лицо. Кажется, он близок к тому, чтобы разры¬даться. Он растерянно смотрит в темноту ночи и молчит.
И Генрих еще крепче обнимает его за плечи. К нему возвращается былая уверен¬ность.
— Это русский,— говорит он с непоко¬лебимой убежденностью,— при первой же возможности душит русского… Поляк — предает поляка. Чех — чеха. Еврей — еврея… И только немец — любит немца! Ты — немец, и я тебя люблю! И в этом — наша сила!..
Он говорит страстно, искренне, горячо. Его жесты энергичны, тон — непререкаем. Незыблемость его внутренней позиции бук¬вально обезоруживает Рудольфа. Он слушает его все с большим и большим вниманием и постепенно заражается его настроением. Его лицо проясняется, взгляд становится спокойней. Он снова вздыхает — но теперь это вздох облегчения. Очень похоже на то, что, измучившись сомнениями и придя к пол-ному краху собственных позиций, он готов безоговорочно принять позицию и взгляды Генриха как единственную возможность не впасть в отчаяние.
И, чувствуя это, Генрих входит в раж…
— Пусть горит весь мир вокруг! — говорит он, злорадно ощерившись, и в глазах у него появляется фанатическая одержи¬мость.— Пусть на наши головы сыплются проклятья! Пусть за нами остается море кро¬ви! Пусть дым пожарищ ест нам глаза! Пусть враги готовят нам любую подлость!..
Только бы мы, немцы, меж собой не ссори¬лись — и тогда нам ничего не страшно!.. Тогда нет для нас никаких преград! Тогда никто не устоит перед нами! Тогда мы выпол¬ним свою великую задачу — очистим землю от ничтожеств!..
И словно в подтверждение своих слов, он, продолжая одной рукой обнимать Ру¬дольфа за плечи, другой — заботливо подни¬мает ему воротник и потуже запахивает полы шинели…
И Рудольф, истосковавшийся по чисто человеческому теплу и уже примирившийся со своим внутренним одиночеством, глу¬боко тронут его вниманием. Он начинает часто моргать, хочет взять себя в руки, но ничего не может поделать: горло ему сжи¬мают спазмы, и ему явно не хватает сил справиться со своим волнением; постоянные сомнения, разочарования, угрызения совести и душевные страдания последних месяцев окончательно расшатали его нервы. Прерыви¬сто дыша и пряча от Генриха заблестев¬шие глаза, он сидит не шевелясь и присталь¬но смотрит на клубящееся впереди зарево…
И Генрих все понимает: он больше ни о чем не говорит; он только ближе са¬дится к Рудольфу и еще сильней обнима¬ет его за плечи; другой рукой он крепко стискивает его руку. И Рудольф, опьяненный нахлынувшим на него чувством почти дет¬ской отзывчивости на ласковый дружеский жест, сидит притихший и растроганный, ис¬пытывая прилив той острой благодарности, какая чаще вызывает слезы, нежели улыбку…

…Словно в тумане, видит он, как плывут им навстречу просторы зимней затаившейся России — поля, перелески, холмы, овраги; как в зыбкой темноте бесшумно пробегают пятна, тени, полосы; как, скованные холодом и тишиной, к дороге приближаются леса; как мелькают мимо бронетранспортера ве¬ковые сосны, отягощенные снегом; как тянут¬ся по сторонам однообразные сугробы; как бежит и бежит под звенящие гу¬сеницы бесконечная дорога; как розовое за¬рево то скрывается за пригорком, когда машина идет на подъем, то открывается сверху во всю ширь, и постепенно им овладе¬вает состояние душевного затишья. Глаза становятся задумчивей и неподвижней, дыхание — ровней. Чувствуя на своем плече твердую руку Генриха, он погружается в какое-то рассеянное полузабытье и долго скользит отсутствующим взглядом по сугро¬бам и соснам…

А ночь все тянется и тянется, дорога бежит и бежит им навстречу… Мелькают те-
70 ни, пятна, полосы, сугробы, частокол деревь¬ев; мороз покрывает инеем воротники; но все так же, тесно прижавшись друг к другу, сидят Генрих и Рудольф. Они сидят очень близко, их лица почти касаются — и глаза Рудольфа полны каких-то светлых мыслей, смутных неосознанных надежд…
Вдруг — лицо у него вытягивается.
— Генрих…— говорит он с мистическим ужасом.
И Генрих тоже замирает: он видит впе¬реди фигуру человека на коне.
Словно призрак, стоят конь и всадник сбоку от дороги и на фоне неба кажутся ог¬ромными, как монумент. В их неподвижности есть что-то нереальное и в то же время что-то очень грозное… И, пораженные уви¬денным, Рудольф и Генрих несколько секунд сидят в оцепенении, не в силах даже шевель¬нуться…

Внезапно — всадник оживает: он привста¬ет на стременах и резко взмахивает рукой; в тот же миг Рудольф и Генрих хватают¬ся за автоматы…
Но — поздно: прямо под кабиной броне-транспортера сверкает молния и раздается страшный взрыв! Бронетранспортер сворачи¬вает на обочину и, сильно ткнувшись в снеж¬ный занос, накреняется; Рудольфа с Генри¬хом, как из пращи, выбрасывает в черный снег.
Окутавшийся дымом бронетранспортер воспламеняется; в его кабине, в сгустках пламени видны убитые солдат-водитель и унтер-офицер.
Все это происходит так стремительно и быстро, что упавший в снег Рудольф не сразу приходит в себя. Опомнившись, он поднимается, и, ползая по снегу, шарит вылетевший автомат…
Найдя его, он наобум пускает оче¬редь в ту сторону, в какой он видел всадника, однако, присмотревшись, обнару¬живает, что всадник не один: черными силуэтами проносятся они по другую сто¬рону дороги и тут же исчезают, а кто-то открывает по нему огонь: пули начинают тонко петь вокруг Рудольфа.
— Генрих! — кричит он — и только тут за¬мечает, что второй бронетранспортер уже развернулся и уходит, и за ним, как уго¬релый, мчится Генрих…
На глазах у Рудольфа он повисает на кузове и его, обессиленного, быстро втаски¬вают внутрь; в тот же миг бронетранспор¬тер, взревев мотором, заметно прибавляет в скорости и скрывается в темноте, оста¬вив Рудольфа один на один с русскими конниками.
Оскалившись от ярости и страха, Ру¬дольф пускает несколько очередей впу¬стую — просто в темноту — и бросается бе¬жать прочь от дороги, в сторону чернею¬щего леса. Он бежит, задыхаясь и утопая в снегу, и за его спиной звонко стучат русские автоматы.

В круг света, образованный горящим бронетранспортером, въезжает русский всад¬ник; полушубок плотно облегает его широ¬кую спину; поперек седла лежит автомат.
Всадник смотрит в направлении, куда исчез Рудольф.
— Ушел…— говорит он.

Тяжело дыша и прислонившись к дере¬ву спиной, на опушке леса стоит Рудольф. Он весь в снегу и, несмотря на лютый хо¬лод, совершенно мокрый. Он смотрит, как вдали неслышно догорает бронетранспортер, и внутренне сжимается…
— Господи…— говорит он и в отчаянии поднимает глаза к черному небу, уповая те¬перь на одного бога.— Выведи меня отсюда. Не покидай меня…
Но черное небо сурово и безответно; в нем видны только верхушки сосен.
Сунув руки в карманы шинели, Рудольф обреченно смотрит в темноту.
6 декабря 1941 года.
Сизый рассвет.
В избе, где немцы слушали Элизабет Шварцкопф, на голой, ничем не покрытой кровати тяжелым сном спит Генрих; он спит одетый, сняв лишь шинель и каску и расстег¬нув на мундире ворот.
Его энергично трясет за плечо немец¬кий солдат.
— Генрих!.. Генрих!.^Генрих!.. Тот открывает мутные глаза.
— Русские!!!
Генрих разом садится на кровати. Гру¬бо вырванный из короткого сна, он обалде¬ло смотрит в белое лицо солдата, пытаясь что-либо понять, и до его сознания доходят нарастающие звуки близкого боя: стук пуле¬метов, автоматов, разрывы мин, гранат, паническая топотня…
Солдат же, разбудив его, бросается бе¬жать; он выскакивает в сени, толкает наруж¬ную дверь и уже собирается выскочить во двор, но что-то заставляет его испуганно попятиться… Прямо из сеней он открывает по кому-то огонь из автомата. Он стоит в су¬меречной полутьме прихожей и выпускает очередь за очередью.
И Генриха охватывает ужас; его взгляд начинает метаться в поисках выхода — и в это время в сенях раздается громкий стук: немецкий солдат замертво падает на пол.
Недолго думая, Генрих выбивает раму и, захватив с собой автомат, выскакивает в окно; вслед за ним пули щепят оконную коробку.

Пригнувшись и озираясь, как затравленный зверь, Генрих бегом пересекает двор — ища, куда бы можно было спрятаться. Он замечает курятник — и тут же ныряет в него. Кур здесь давно уже нет, остались лишь насесты да куриный пух, и Генрих забивается под низкие насесты, в самый угол. Скорчившись в три погибели, он с трево¬гой смотрит в щель. Он выскочил в чем был, не успев даже надеть каски, и теперь в од¬ном подшлемнике напоминает палача.
Он видит, как по улице и по дворам уже бегут красноармейцы. Они пробегают очень близко, и Генрих слышит их тяжелое дыхание.
— Серега,— кричит один из них друго¬му,— дуй к речке… Там где-то банька… Не дай взорвать…
Их топот затихает, и Генрих снова прини¬кает к щели.
В рассветной мгле он видит, как на улице уже сгоняют в кучу пленных немцев… Жалкие, трясущиеся, кое-как одетые или вов¬се в нательном белье, они исполняют на морозе жуткий «танец» с поднятыми рука¬ми, и это зрелище настолько угнетает Ген¬риха, что он подавленно отводит взгляд.
А из домов уже повсюду высыпают жители: кто — застыв на крыльце, кто — держась за забор, они потрясенно, без улы¬бок смотрят на бегущих мимо них красно¬армейцев. И только одна старуха выходит на самую середину улицы; она становится на ко¬лени навстречу пробегающим солдатам и кла-дет им глубокий земной поклон… Один из них бросается поднять ее, но старуха обхва¬тывает его ноги и, уткнувшись в них ли¬цом, долго остается неподвижной.
Тем временем стрельба стихает, постепен¬но удаляется, и Генрих видит, как по ули¬це, выкрутив ему заломленные руки, два дю¬жих красноармейца с автоматами за плеча¬ми быстро проводят упирающегося мужчину в расстегнутой шинели полицая; скрежеща зубами, он с ярой ненавистью орет:
— Не кр-рр-рутите р-рр-руки… комиссар-рр-ры!
И эти несколько зловещих «р-р-р» зву¬чат жутко, по-кладбищенски, как будто тащат не человека, а ворона.
И Генрих начинает мелко дрожать: у него трясутся руки, плечи, голова, щелкают зубы… Он понимает, что больше пря¬таться нельзя, и с отчаянностью труса выска¬кивает из курятника. Не оглядываясь, он быстро бежит по смерзшимся грядкам, мимо какого-то сожженного сарая, петляет среди низких голых яблонь…
— Стой! — слышит он чей-то решитель¬ный окрик и бросается бежать еще силь¬нее; вслед ему стучит автоматная очередь.

Окраина деревни.
По переулку — подгоняемый кошмаром надвигающейся смерти — быстро бежит Ген¬рих: его преследует красноармеец в белом маскхалате. Они бегут примерно в равном темпе, и расстояние между ними долго ос¬тается неизменным. Красноармеец не стреля¬ет — он просто гонится за беглецом, стара¬ясь не терять его из виду, и Генрих, то и дело дико озираясь, бежит напропалую, не отдавая себе ясного отчета — куда и зачем он бежит… Его искаженное лицо и вылезшие из орбит глаза поражают полным отсутстви¬ем мысли…
Он выбегает из деревни и, вконец обес¬силенный, останавливается: перед ним лежит нетронутая снежная равнина. Где-то в сто¬роне он слышит затухающие звуки боя, сзади — топот русского солдата, и тогда, теряя всякую надежду на спасение, он свора¬чивает на единственную, полузанесенную тропинку — она ведет к немецкому солдат¬скому кладбищу, два десятка крестов которо¬го, покрытые черными касками, торчат за деревней.

Солдатское кладбище.
У первой же могилы Генрих опускает¬ся на корточки и суетливо снимает с креста каску… Его движения нервозны, взгляд — безумен. Он надевает каску на себя и, не вста¬вая с корточек, берет наизготовку авто¬мат.
Две очереди звучат одновременно (красно¬армеец начинает стрелять еще на бегу, Генрих — от пояса) — и эхо четко повто¬ряет их…
После чего Генрих медленно роняет ав¬томат и прислоняется щекой к кресту; глаза у него остаются открытыми. И хотя русский солдат уже прошел мимо него — в мертвых глазах Генриха все еще стоит по¬следняя картина: кладбище, деревня, следы на снегу, русский автоматчик, застывший в беге, и нестерпимо белый свет в стволе его автомата…
Рядом со щекой убитого — табличка на кресте: «Эр штэрбт дамит Дойчланд лебэ» — написано на ней… «Он умер, чтобы жила Германия».

Яркое зимнее утро.
Красноармеец — водитель артиллерийско¬го тягача, повернув голову и работая рыча¬гами, волоком стаскивает с дороги сго¬ревший немецкий бронетранспортер…
Черный, искореженный, он напоминает груду металлического лома, и в нем не так легко признать тот самый бронетранспор¬тер, в котором Йорг, Клаус, Генрих, Ру¬дольф, Ганс, Макс и Курт начинали свой путь. И только обугленные трупы унтер-офицера и водителя, все еще полулежащие в кабине, говорят о том, что это он.
А мимо, по дороге, нескончаемым пото¬ком идут советские войска… В полушубках, в маскхалатах, обвешанные автоматами… Их обгоняют танки, крытые грузовики, «ка¬тюши»…

Рудольф сидит, опершись спиной и затыл¬ком о ствол ели, руки спрятаны в рукавах ши¬нели. Он замерз. На выбеленном морозом лице резко выделяются заострившиеся скулы и глубоко запавшие глаза.
А по дороге — в той стороне, куда обращен своим мертвым и побелевшим лицом Ру¬дольф,— идут и идут войска Красной Армии, колонна за колонной. И колонн так много, что невольно закрадывается мысль, что до поры до времени вся эта сила где-то прята¬лась…
Бойцы и командиры идут широким разме¬ренным шагом, не суетясь, не ерзая по сторо¬нам глазами, сосредоточенные и суровые, словно видят впереди тот долгий путь, какой им надлежит пройти.
Утреннее солнце светит им чуть в бок и в спину, они идут на запад.
1970 г.